Она кряхтит от удовольствия, медленно ворочает по ребристому дну ванночки своими синюшными копытами – словно тупорылые сомы тычутся в илистые берега заводи, – и я уже вижу, что с большим пальцем правой ноги мне предстоит серьезная работа. А мыльная вода бурлит, как в маленьком джакузи: у меня отличная походная ванночка для педикюра (кусок хлеба!) – размером и правда не больше тазика, работает в трех режимах: медленный, быстрый и как темп в рапсодиях Листа – «быстрый, насколько это возможно»."

"– …и был там такой знаменитый Бек, басмач, злющий и жестокий, как… Там же не было никакой советской власти, Ляля, на Памире.

Но стояла дивизия Буденного, а неподалеку войско Бека. Так вот, у него лошадь захворала – драгоценная лошадь, ахалтекинец, что ли… И папу выкрали: налетели ночью, закатали в кошму, перекинули через седло и увезли – лечить лошадь Бека. Папы не было дня три. Потом его вернули, и, видно, он хорошо-таки лечил эту самую лошадь, потому что Бек передал: если с головы «лошадиного доктора» хоть волос упадет, мы отомстим! И папу оставили в покое. Потом в тех краях его называли «Авраам, лошадиный доктор».

– А что мама? – спрашиваю я. В этом месте просто необходимо спросить о матери, переключить регистр, дать Гене возможность перейти в другую тональность. Инструменты в стерилизаторе. Это уже следующий этап процесса: я подтаскиваю к тазику специальную подставку, вытягиваю Генину ногу, тяжелую и мокрую, как бревно-топляк, водружаю ее на подставку и принимаюсь осторожно промокать и высушивать бумажным полотенцем. Про ее несчастную маму я слышала раз сто, но мне надо, чтобы Геня говорила, – отвлечь ее от боли, которая нам сейчас предстоит.

Я смазываю кожу вокруг ногтя маслом, отодвигаю ее деревянной лопаткой и аккуратно обрезаю, расчищая «операционное поле».

– Мама прошляпила дочь! – восклицает Геня. – Она разъезжала на фаэтонах.

Так… на фаэтонах. Я достаю и раскладываю инструменты, действуя почти машинально, хотя и осторожно, как сапер. Геня на подъеме. Этап воспоминаний о детстве: «А какая девочка была!» Девочка, полагаю, была та еще гиперактивная зараза: мать вызывали в школу трижды в месяц – дочь дралась, лупила мальчишек, лгала и дерзила учителям.

На церемонии приема в пионеры красным галстуком перевязала глаз на пиратский манер.

– Все камыши, все речные протоки – а Душанбинка была быстрой коварной речкой, – все были моими. Я плыла, и вровень со мной плыла змея. И все мне было трын-трава!

Сейчас я подбрасываю ей коронную фразу, потому что нужно отвлечь ее внимание:

– Геня, как ты умудрилась так сохраниться?

Она суровеет. Брыластая физиономия приобретает величие посмертной маски римского кесаря (ты не знаешь, римляне снимали посмертные маски?).