И это удается: вращение остановилось и сменило направление! Теперь меня крутит в другую сторону, но с каждым витком и оборотом парашют наполняется все больше, больше… и чуть ли не в пятидесяти метрах над землей я повисаю на вполне рабочем куполе, даже успеваю зарулить поближе к площадке приземления.

– О, боже, боже… – повторяет Мэри, зажимая ладонью рот. Глаза вытаращены, клюв торчит – обезумевшая курица. – Ты такая смелая, я восхищаюсь тобой!

– Слушай, давай наконец отвалим отсюда, – говорю я ему. – Что мы прилипли к этому роскошному дворцу? Сейчас выглянут хозяева и погонят нас метлой.

А он так виновато:

– Не погонят, я… я и есть тут хозяин…

Ну, и тут открывается та самая шикарная дверь, по ступеням спускается та самая величественная негритянка, разве что не в наколке, а в обычной дождевой куртке с накинутым капюшоном, и говорит:

– Хай, Джонатан, ты очень вовремя: Генри скоро проснется, надо его покормить. Обед я оставила на плите. Часа через полтора придет Кеннет его купать, так что покорми заранее. А я, как обычно, завтра к восьми. Бай!

И, даже не глядя на меня, мощно продефилировала всей своей массой к припаркованной неподалеку красной «Тойоте».

И этот самый Джонатан… в смысле мой… моя Мэри, инвалид мой, прицеп мой бесплатный в зашорканной куртке, в наверченной по самый нос бабьей шали, засуетился, зарделся, стал умолять меня зайти познакомиться с Генри.

Как тебе этот поворот сюжета в духе ничтожных мюзиклов, цена которым – сезон в провинции?

Но именно так я попала в один из домов, о которых только мечтала: заглянуть в приоткрытую дверь, увидеть уголок прихожей…

Интересно, что, попав в этот их дом, я больше смотрела не вокруг, а на Мэри – во‑первых, потому, что была потрясена превращением собачьего парикмахера, придурка-недоросля, недоделанной недобабы в… некую, скажем так, персону; я даже не понимала, как сейчас к нему относиться и как с ним себя вести. Во-вторых, он так нелепо, неестественно выглядел в пространстве этого дома, так неловко двигался, точно не я, а он впервые сюда попал. Что-то деятельно бормотал себе под нос, открывая и закрывая дверцы шкафов и рыская на полках в холодильнике.

Наконец выпрямился и жалобно так:

– Галин, май дарлинг… Не могла бы ты что-то найти тут для нас поесть?

– А разве обед не на плите? – спрашиваю. – Вон там, за твоей спиной?

Он обернулся и руками всплеснул:

– О, боже, да. Это ж надо! Удивительно!

В общем, все было более чем удивительно, и это еще мягко сказано…

А кухня там оказалась замечательная: не суперсовременная, как можно было предположить, а добротная деревянная, годов пятидесятых прошлого века, с прекрасной чугунной плитой и целой коллекцией сверкающих медных ковшиков-половников на стенах.