А могла бы в Большом театре петь. Думаю, боялась моя маменька скорее за себя.

– Ну ты тоже хороша, фик-фок на один бок, – укорила крестницу Рая. – Представляете, Иван Павлович, заявила родной матери: «Раз не собираешься ради меня ничего делать, то и от дочки помощи не жди». Поругались они тогда крепко. А где-то через неделю Лизка за старое принялась. Марфа увидела испоганенную дверь и велела Лене: «Ну-ка, отмывай!» А та матери дулю под нос: «Ты ради меня в город поехала? Ну и отскребывай сама!» Долго Марфа мучилась. Может, полгода или дольше. Когда дочку о чем-то помочь просила, всегда в ответ одно слышала: «Давай в город перебираться, там психованная Брякина нас не достанет, а я пению учиться пойду».

Мать ей: «Нет, не брошу родные места». Нашла у них коса на камень. Слава богу, потом Брякина утихла. А прошлой весной опять за старое взялась.

– Очень странно… – протянул я. – Лена, ваша мать на допросе в полиции сказала, что вы в день смерти Филиппа Петровича видели неподалеку от места происшествия Брякину. Так?

– Это она Ветрова убила, – всхлипнула Горкина, – ее уродская розовая куртка с тупыми куриными перьями в нашем огороде мелькала.

– Розовая куртка? – подпрыгнула Раиса. – Нет!

– Чего так изумляешься? – хмыкнула крестница. – Будто никогда ее прикида не видела. Только у Брякиной такая красота в нашей округе есть.

Иванова отложила только что взятое печенье в сторону.

– Нет, нет! Куртка у Лизаветы приказала долго жить. Брякина ко мне пришла вся в слезах, показала одежку, а та вся в черных дырах. Елизавета на нее случайно пролила какую-то химию для чистки труб. Она у людей убирается, и у кого-то в доме эта беда приключилась.

Брякина немая, но я ее понимать научилась, когда она руками размахивает. Елизавета попросила у меня хоть какую вещь из церковного фонда для бедных. Я ей дала старую «аляску». Мужскую, черную, так как ничего теплого женского не было.

– И когда это произошло? – уточнил я.

– Накануне дня смерти Филиппа Петровича. Вечером, ближе к ночи, она притопала, – уточнила Раиса. – Не могла Лена ее в розовой куртке на следующие сутки видеть.

– И все же на огороде мелькала фигура в куртке поросячьего цвета с перьями, – твердо сказала Горкина.

 – Прямо как у Брякиной.

– Значит, там не Лизавета была, – сделала очевидный вывод Иванова. – Дешевой розовой дряни с перьями на рынке до фига продают, но никто за ней не ломится, Брякина только по бедности и позарилась на это барахло. Да видимо, нашлась еще одна покупательница.

Простившись с дамами, я безо всяких приключений добрался до дома и уже в подъезде получил очередную эсэмэску: «Ванечка! Жду дома. Люблю». С некоторой опаской я отпер дверь и увидел на вешалке в холле знакомую куртку Безумного Фреда.