– Мы находимся совсем близко от столицы, но порядки уже другие. Пошли.

Мы переместились в небольшую комнату. Я опустился на жесткий стул, хотел придвинуть его поближе к столу, но не смог.

– Привинчен, – пояснил Евгений. – Никому неохота по башке мебелью получить, в допросную разный контингент попадает.

– Знаю об этом, – вздохнул я, – чисто машинально попытался стул подвинуть.

Дверь открылась.

– Здравствуйте, Марфа Ильинична, – поприветствовал задержанную Протасов. – Парни, снимите с Горкиной браслеты. Вы же не станете на нас с Иваном Павловичем кидаться, ведь так, Марфа Ильинична?

– Она меня довела! – закричала Горкина и закашлялась.

– Воды принесите, – распорядился Протасов, – и чаю. С печеньем. Разговор будет не короткий. Марфа Ильинична, я вас понимаю.

– Не-ет! – зло выкрикнула Горкина. – Понять меня может лишь тот, кому тридцать лет дверь дома дерьмом мазали! Я просто сорвалась. Как увидела ее, скотину… Она стояла, глядела, моргала… а потом… руку мне протянула, типа «здрассти». Прямо потемнело у меня в глазах… схватила первое, что под руку попало. На беду, это кирка оказалась. И кто ее туда поставил? Там венику место.

– Марфа Ильинична, Елизавета постоянно вам гадости делала, но вы терпели, – «запел» Евгений. – Столько времени!"

"– Отец Дионисий, царствие ему небесное, – перекрестилась Горкина, – всегда говорил: «Елизавета больна, вам надо за нее молиться, не затевайте свару, пожалейте женщину. Господь забирает душу малыша лишь в том случае, когда понимает: вырастет ребенок и таких страшных дел натворит, что лучше ему сейчас, пока он безгрешен, к Богу уйти, у его престола ангелом стать, чем потом в аду за свои грехи гореть. Пожалейте Елизавету, она не понимает, что кончина Максима на самом деле благо.

Молитесь за Брякину и терпите».

– Не думаю, что меня утешили бы слова священника, – признался Евгений. – Надо иметь особый склад мышления, чтобы относиться к потере сына как к благу.

– Я пыталась поступать так, как отец Дионисий советовал, – всхлипнула Марфа, – но когда тебе зимой в окно кирпич бросают, христианское милосердие куда-то испаряется.

Она перекрестилась.

– Наша семья испокон века верующая. Только дочь моя, басурманка, на литургию раз в году, когда на нее наору, ходит.

Но под причастие ни в какую. Сколько ни прошу, лень ей накануне пару молитв прочитать.

– Понятно, – кивнул я. – Елизавета мстила вам с дочерью за сына?

Горкина взяла чашку.

– Дура она. А я еще глупее. Лизка вскоре после пропажи Максима в больнице оказалась. Я пирогов напекла, к ней прибежала, угощенье на тумбочку положила: «Ешь, соседка. Мне очень жаль, что мальчик пропал. Моя Ленка никак к этому не причастна». Так она пироги схватила и прямо мне в лицо запустила.

Марфа отвела за ухо прядь волос.