— Катя моя… Ты здесь, — сипит Персидский, словно каждое слово ему даётся с огромным трудом. — Девочка моя здесь.

— Я по делу, — отсекаю сразу всё лишнее. — Обсудим всё, что дальше будет происходить. Твоя мама сказала…

Я не успеваю договорить — лицо Вадима кривится, словно у младенца-переростка, которого несправедливо обидели, и он начинает рыдать. И не двигается. Ни единого движения тела. Это жутко. Это так жутко, что вдох распирает лёгкие до боли, когда с шумом втягиваю в себя кислород.

— Маргарита Григо…

— Катенька, не бросай меня… пожалуйста. Я всё, что хочешь для тебя сделаю, если выкарабкаюсь. Не бросай меня, прошу. Помоги.

— Вадим…

Имя его выдыхаю хриплым шёпотом. Я в таком ужасе, что кажется, приклеилась к стулу. Но обязана взять себя в руки.

— Что говорят врачи?

— Что я инвалид. До конца своих дней. Кать, я ничего не чувствую. Вообще. Ничего!

Меня колотит, потому что совсем не это была готова увидеть. Что он хотя бы сидит. Или что может держать ложку, когда ест. Но не это…

— Маргарита Григорьевна сказала, что это поправимо.

— Никаких обещаний. Они ничего не обещают. Но готовы сделать операцию.

— Хорошо. Тогда продадим квартиру.

— Это может затянуться. Счёт идёт едва ли не на часы.

Я снова вскидываю брови. Об этом речи не шло. То есть, Персидскому нужно — что?

Он видит непонимание, написанное на моём лице, и торопливо продолжает, словно и Вадим считает, что я могу просто встать и уйти.

— Ты предлагала компенсацию, помнишь? — Персидский облизывает пересохшие губы, и свекровь быстро подносит к его рту стакан с соломинкой. Отвожу глаза, словно соприкоснулась с чем-то запретным. Как бы то ни было, с этим мужчиной я прожила два десятка лет, и сейчас видеть его таким… Жутко.

— Я помню, — усмехаюсь горько, всё же поднимаясь со стула. Сидеть вот так и дальше и возвышаться над Персидским нет сил.

Дохожу до окна, и когда вижу раскинувшийся передо мной вид на какую-то стройку, это кажется самой прекрасной картиной на свете. Лишь бы только не смотреть на Вадима и не впадать снова в оцепенение.

— Надо было брать тебе компенсацию ещё тогда. И ничего бы этого не случилось.

Не знаю, зачем это говорю, ведь Персидский всё понимает и так. Наверное. Но на меня накатывает такое острое сожаление, что всё случилось именно так. Что мы не развелись как цивилизованные люди. Что не расстались так, как миллионы пар до нас.

— Так ты поможешь? — снова подаёт он голос с койки.

— Да. Но на своих условиях.

— Всё, что захочешь.

— Мы разводимся как можно быстрее. Сделай всё, что тебе нужно со своей стороны для этого.

— Хорошо.

— Маргарита Григорьевна отзывает иск. Ты же знаешь, что больше подать его не сможешь?

— Знаю.

— Чем быстрее вы это сделаете, тем быстрее получите деньги.