— Катюша… Ты можешь меня выслушать?

С матерью Вадима у меня сложились вполне миролюбивые отношения. Она — была целиком и полностью увлечена театром, в котором служила несколько лет. Я — предпочитала отношения «лучшая свекровь — та, что не лезет в семью сына», и в целом мы прекрасно ладили, полностью отвечая «запросам» друг друга. Не дружили, не варили летом компоты и варенья, не обсуждали будущее. Просто сосуществовали вместе долгих двадцать лет. Двадцать! Даже страшно становилось оттого, что я спустила в унитаз столько времени рядом с Вадимом.

— Я слушаю, Маргарита Григорьевна, — повторяю то, что уже сказала.

— Катюша… Ты ни разу не была у Вади.

Конечно, я ни разу не была у Вади, потому что Вадя — последнее, о чём сейчас могу думать, но, видимо, свекровь совершенно не в курсе того, что именно вытворил её сынок.

— И не планирую быть, Маргарита Григорьевна. Если Вадя вам ничего не рассказал, то…

— Рассказал. И мне так стыдно, что всё это случилось.

Ей стыдно. Прекрасно! Просто прекрасно. Двадцать лет она знает меня как женщину, которая для её ребёнка делала всё и даже больше, и теперь от его выходки ей просто стыдно.

— Случилось и случилось. Теперь всё позади.

— Катюша…

В голосе свекрови звучат явственные отголоски истерики. Кажется, она боится, что мы вот-вот прекратим разговор — к чему я, по правде говоря, довольно близка — и потому начинает говорить торопливо, едва ли не глотая половину звуков.

— Пожалуйста, помоги нам. Я знаю, у тебя есть повод сердиться на Вадю. Но пожалуйста, помоги. Он вот только в себя пришёл. Сразу тебя позвал. А я ему сказала, что ты не приходила. Помоги нам, прошу.

Меня охватывает такое раздражение, что оно выворачивает наизнанку. Меня он, значит, позвал. А теперь я должна примчаться и помочь. Будто не Персидский всё это сотворил с собой, а я. Будто я ему чем-то обязана!

— Маргарита Григорьевна, чего вы хотите? Мы с Вадимом в стадии развода. Чем я могу вам помочь?

— Деньгами… — Она выдыхает это слово быстро и рвано, и теперь понятна суть её просьбы.

— Вы же знаете, что у меня не очень большая зарплата.

— Знаю. Но квартира… — Делает паузу, а у меня брови ползут наверх. И снова квартира? Твою дивизию, как сказал бы Илья, и весь сыр-бор именно из-за неё?

— Что с квартирой? — уточняю осторожно.

— Ты не могла бы приехать в больницу? — переводит тему свекровь. — Вадя очень будет тебе рад.

Вадя будет мне рад. Ну просто застрелиться. Впрочем, и свекровь я могу понять тоже. Когда ребёнок, пусть даже взрослый, прикован к постели, наверное, можно пойти на всё.

— Что с квартирой, Маргарита Григорьевна? — повторяю терпеливо, чтобы понять, чего от меня ждут.

— Ну, она ведь Ваде тоже принадлежит.

— О, да.