Вот уж точно самое время узнать, почем белые тапочки. Стремительно несущийся, явно не управляемый контрабас, пока чудом избегавший столкновений, все равно рано или поздно во что-нибудь врежется. Или же она сама, устав, разожмет руку.

«Пожалуй, в детском доме для детей с уголовными наклонностями не так и плохо! – мелькнула у нее мысль. – Да только вряд ли дядя Герман станет теперь прыгать по крышам с сачком, чтобы поймать меня и препроводить в детский дом».

Неожиданно контрабас резко клюнул носом вниз, а потом сразу вбок. Стремясь удержаться на нем, Таня вдруг сообразила, что точно такое же движение вниз и в сторону она только что сделала концом смычка.

Желая проверить свою догадку, она вновь осторожно повела смычком немного вверх, и... контрабас, моментально перестав терять высоту, стал ее набирать.

Так и есть! Контрабас слушался смычка, повторял всякое его движение! Особенно если оно сопровождалось наклоном всего тела в ту же сторону. Так, значит, все нелепые фигуры, выписываемые контрабасом в воздухе, все эти «бочки» и провалы объяснялись тем, что она, стремясь не упасть, бестолково размахивала рукой со смычком.

А она... она даже хотела бросить смычок. При одной мысли, что случилось бы, сделай она это, Таня содрогнулась. Неуправляемый контрабас стал бы кувыркаться точно так же, как и падающий смычок, а потом... Потом точно так же врезался бы в землю.

Но страх почему-то уже отступил. Видя под собой, огромный раскинувшийся город, а вокруг расплывающиеся белые облака, пронизанные длинными, причудливо пробивающимися лучами выглянувшего вдруг солнца, Таня испытала вдруг восторг стремительного полета. Это было новое, неизведанное чувство – пьянящий восторг скорости, полное слияние с облаками, с небом, с могучими воздушными течениями, которые то взмывали от земли, то, напротив, начинали мягко, но твердо прижимать к земле.

Тане почудилось, что когда-то она уже испытывала это чувство и лишь по странному стечению обстоятельств забыла.

Легко и уверенно выписывая фигуры краем смычка, как будто она всегда это делала, Таня купалась в воздушных потоках. Контрабас, ставший вдруг удивительно послушным и словно присмиревший, предупредительно исполнял малейшее ее желание.

Он то выписывал в воздухе мертвую петлю, то со свистом проваливался вниз, то, как ковер-самолет, начинал мягко набирать высоту. Тане казалось, что она и контрабас составляют единое целое. Он словно был частью ее, как тело жеребца для кентавра или рыбий хвост для русалки.

«Разве может что-нибудь сравниться красотой и мощью полета с контрабасом?» – подумала Таня. С узким, чуть загнутым, как у коршуна, носом, постепенно расширяющийся сзади, он буквально вонзался в воздух.