– В себя приходит.

– Несчастная баба, – Клюкин покрутил пальцем у виска. – Из-за любви такие фортеля выкидывать! В ее возрасте положено в огороде копаться и по воскресеньям в храме божьем поклоны бить. А у нее страсти и страдания."

"Это высказывание удивительным образом в точности подтверждало недавние озеровские мысли, но, несмотря на это, почему-то Максима задело.

– А Валерия Павловна как поживает? – осведомился он чрезмерно учтиво от раздражения. – Готовится к роли?

Клюкин засмеялся.

– Да ведь я-то не знаю, к чему там она готовится! Может, к роли, а может, и нет. У нее тоже страсти и страдания. Вот дуры-бабы!..

– Ах да, – как будто вспомнил Озеров. – Вы же разводиться собираетесь.

Валерий зыркнул на него, хотел что-то сказать, не стал и пошел вниз.

– Вот тоже персонаж, – сказал Федька, когда они с лестницы свернули в директорский коридор. – Для меня личность абсолютно темная. Декоратор! Муж звезды!

– Почти что бывший муж-то.

– Максим Викторович, вы можете директора чем-нибудь отвлечь? Чтобы он из кабинета вышел?

– Федь, не дури.

– Нет, правда, мне нужно! Для осуществления плана по спасению Софочки и памяти ее покойного папы.

– Ну тебя.

– Придумайте, придумайте быстро!..

Озеров посмотрел на него – хороший мальчишка. Не ошиблись они с Гродзовским.

…Что бы такое придумать?

В приемной никого, дверь в директорский кабинет нараспашку.

– Юрий Иванович, здравствуйте, – громко заговорил Максим. – Можно вас на минуточку?..

– Что такое? – Директор выглянул, вид у него был встревоженный. – Максим Викторович, родимый ты мой, что ж так пугаешь? Я теперь каждого телефонного звонка, каждого оклика боюсь, как старая ворона!

– А вороне разве звонят по телефону? – Федя скорчил рожу Озерову – мол, все правильно вы делаете, давайте дальше!..

– Юрий Иванович, я хотел вас спросить, можно ли нам с артистами в фойе разместиться, пока Ольга Михайловна болеет. Я бы еще одну репетицию провел, так сказать, контрольную.

– Как – в фойе? В каком еще фойе?!

– Ну, не в зрительском, конечно, а в том, которое у вас в садик окнами выходит.

Озеров, продолжая говорить, пошел из приемной, и директор, как привязанный, двинулся за ним. Их голоса раздавались еще довольно долго – «зачем же в фойе, когда у нас специальный репзал есть, да ведь в фойе акустика совсем другая, а мне важно послушать», – а потом затихли.

Федор Величковский еще постоял немного, потом забежал в директорский кабинет и плотно прикрыл за собой дверь.

Там он пробыл совсем недолго, выскочил в приемную – карманы у него теперь были совершенно пустыми и обвисшими, – и подпер распахнутую дверь чугунной фигурой бульдога. Директорскую дверь подпирал чугунный бульдог, Феде это нравилось – характерный штрих.