Кто и когда его украл? А главное – зачем?!

Какая-то мысль, рожденная этим самым воротником, прошла в сознании, но Максим не обратил на нее внимания.

А мотив? У кого был резон убить режиссера Верховенцева? Выходит, только у жены. Прав Федька, она осталась бы у разбитого корыта. Но если Верховенцева убила жена, значит, она же пыталась сжечь Лялю, подбросив в сумку обрывок любовного письма – как объяснение Лялиного самоубийства, вернее самосожжения. Из обрывка следует, что Ляля совершила убийство, жить с этим не может, и ей проще сгореть, «не оставив даже тени», так, кажется, там написано! Выходит, вдова и есть тот самый «опасный и хладнокровный противник», который ходит где-то близко, но остается невидимым.

«Кому дана такая сила, тот небывалый человек…»

Всю дорогу до театра Софочка вздыхала, сморкалась и повторяла:

– Какой позор, какой ужасный позор… Из-за меня он падет на память покойного папы!..

В конце концов Озеров обещал, что они постараются избежать позора, но чтобы Софочка больше так не делала.

Она еще раз высморкалась в свою пеленку, уставилась в окно и проговорила с осуждением:

– Вам бы все насмешки строить над несчастной больной женщиной.

В театре они разошлись – Василиса с Софочкой отправились в костюмерную, а Озеров с Величковским в приемную директора.

– Я придумал, как деньги вернуть, – на лестнице жарко зашептал Федя. – Точно, точно! Это даже смешно будет. Давайте сюда!

Озеров остановился, и они, оглядываясь по сторонам, как волки, переложили пять банковских пачек из озеровских безразмерных карманов в Федины, точно такие же.

– Ты только не переборщи, Федя, в смысле смешного!.. Ты теперь материально ответственный. Если ты их… утратишь, не сносить нам с тобой головы. Гродзовский через бухгалтерию уж точно в счет командировочных их не проведет.

Федя застегнул на пуговицу наколенный карман, который теперь оттопыривался, как будто он насыпал туда картошки, и спросил тихо:

– Кто их утащил? Вы поняли?

– А ты понял?

– Кажется, да.

– Я только пока не знаю, как это доказать.

– А надо доказывать? – Федя смотрел очень серьезно. – Я бы не стал, например.

– А что, например, ты стал бы делать?

– Устроил показательные выступления. Я вас уверяю, фигуры, подобные этой, трусливы и малодушны. А трусость, утверждал Мишель Монтень, мать жестокости. Отец неизвестен.

По лестнице кто-то шел, и они разом замолчали. Сверху неторопливо спускался Валерий Клюкин, муж актрисы Дорожкиной, про которого они оба как будто давно позабыли.

– Секреты? – не дойдя до них, спросил Валерий негромко. – Ну-ну.

Приблизился и подал руку по старшинству – сначала Максиму, потом Феде.

– Как там наша погорелая заведующая литчастью?

– Ничего, – молвил Озеров.