Устинья-то вчера тоже прибежала, конечно, и муж ейный, Пахом. Люди её от пожара оттаскивали, она так кричала, так кричала, уж думала я, родит она прямо туточки от страху. Но да обошлось. Увели её опосля домой. А Пахом тут до конца был. Тебя-то под окном без сознанью нашли, на травку положили поодаль. А как всё потушили, так Пахом тебя хотел на телеге к ним в дом везти. Да я сказала, мол, неча. Плохо девке, зачем далёко тащить, через всю деревню, а наш-то с дедом дом, вот он, туточки. Да и ухаживать за тобой надо будет, а Устя тяжёлая, незачем ей потрясенье лишнее.

Я сама, отвечаю, девку полечу. Пахом нахмурился, спорить со мной принялся, да меня не переспоришь, не эдаких ишшо видывала. Стегнул он лошадь в сердцах, да уехал к себе. А ты у меня осталась.

Софья содрогнулась при мысли о том, что было бы, не заступись за неё баба Стеша.

– Бабушка, спасибо тебе, что не отдала! – горячо зашептала она, – Я у вас буду жить и всё делать буду, помогать тебе.

Баба Стеша помолчала, а после сказала:

– Знаю я, девка, всё.

– Что знаешь, бабушка? – обомлела Софья.

– Почто ты к ним не хочешь знаю, и почто Пахом то и дело тут вертится.

Сдаётся мне, что и изба ваша неспроста полыхнула.

Софья вспыхнула:

– Я, бабушка, ничего ему не позволяла.

– Э, девка, – махнула рукой старуха, – Да что ты мне-то говоришь? Не я ль тебя с малых лет знаю? Не на моих ли глазах ты выросла? Я и без слов твоих знаю, что ты не эдака, что честь бережёшь, и родители ваши людьми были добрыми, все их уважали. А вот Пахом этот… Да и матушка его с сестрицей те ещё скапыжницы. Давно уж я заприметила, как он клинья к тебе подбивает, курощуп несчастный. Нечего тебе в их дому делать, однем словом.

– Бабушка, неужто ты думаешь, что он и поджечь мог?…

– Тю, а то как же! – всплеснула руками старуха, – Так оно и было, могу поклясться.

Софья задумалась.

– Давай, бабушка, в хлев зайдём.

– Ну айда.

На удивление хлев устоял, только стены его снаружи почернели, обуглились, внутри же всё было цело.

– Вот они, картиночки мои! – обрадовалась Софьюшка, нащупав на стене мешочек.

Старуха заулыбалась, закивала:

– Надо же, сколько лет прошло, а они оказывается целёхоньки. Я, как сейчас, помню, как отец ваш их для тебя вырезал, сидя на завалинке.

Уж как он старался. Мастер был своего дела, руки золотые. Добрых-то людей Господь завсегда рано прибирает, потому как достойны они уже к Богу идтить, а мы вот, дураки, живём. Царствие-то Небесное его ишшо заслужить надобно. Ну, идём что ли? Обедать пора.

– Идём, – кивнула Софья, взяла бабу Стешу под ручку, и обе заковыляли наискось улицы к дому старухи.

Глава 11

Бабка Стеша с дедом приняли Софью, как родные, и, благодаря их заботе да ласке оттаяло девичье сердечко, успокоилось.