Он в упор смотрел на крючок и полку, где располагались его вещи, и не двигался. Его мозг погряз в аналитическом процессе состоявшегося матча. Николай прокручивал в голове каждый выход на лед и пытался понять, где допустил ошибку. Да, завтра на утренней тренировке Звягинцев и сам укажет на промахи, но ему хотелось осознать их самому. Таков уж был его характер: он старался довести любое дело до совершенства. Если Литвинов понимал, что где-то мог поступить лучше, но не сделал этого, то корил себя.

– Эй, Литвинов, ты чего застыл? – Алексей Миронов легко толкнул его в плечо.

Николай повернул голову в его сторону и положил краги и шлем на верхнюю полку, а затем стянул с себя потную джерси. Его движения были медленными и измученными. Снять всю экипировку ему удалось с трудом, так как количество было немалым: коньки, шорты, налокотники, нагрудники, гамаши[2], щитки, термобелье. Обмотав полотенце вокруг бедер, Литвинов отправился в душевую. Встав под струи воды, Николай намылил волосы и запрокинул голову, прикрыв веки. Его до сих пор не покидали мысли о том, что он сделал недостаточно.

– Все еще анализируешь игровой процесс? – поинтересовался Алексей, зайдя в душевую. В раздевалке душ был общим и не делился на кабинки, потому о стеснении здесь приходилось забывать.

– Именно, – ответил Литвинов. Кажется, за пять лет «Барсы» успели его достаточно узнать. – Думаю, если бы не мое промедление и не штраф, то игра могла бы окончиться иначе.

– Мне кажется, что устраивать разбор полетов – прерогатива тренера, а не твоя. Ты сделал все, что было в твоих силах.

Литвинов дружил с Мироновым больше пяти лет, однако тот так и не смог понять, почему Николай после каждой игры себя критикует.

– Леш, скажи это моему отцу, – сказал Литвинов и вышел из душевой.

Миронов последовал за ним. Он закусил внутреннюю сторону щеки, сказать ему было нечего. Алексей знал о том, что Николай предан отцу и не посмеет сделать что-то, что очернит репутацию Литвинова-старшего. Но не мог понять, как игра в хоккей соотносится с честью его отца. Потому решил спросить напрямую, когда в раздевалке они остались одни:

– Слушай, я спрошу тебя кое-что, но пообещай ответить без резкости, ладно?

Литвинов молча кивнул и потянулся за черной толстовкой, что висела на крючке. Подцепив капюшон пальцем, он занырнул в нее и расправил руками складки. Ему не нравилось, когда вещи сидели неопрятно. Также оперативно он переоделся в джинсы и обул кроссовки.

– Мы с тобой дружим очень давно, но я никак не осмеливался у тебя спросить. Почему тебе так важно, что отец скажет о твоей игре? Каким образом это сказывается на нем?

Миронов немного напрягся, когда после заданного вопроса пара голубых, словно океан, глаз устремилась на него.