Особенных эмоций на его лице не отражалось – скорее уж одна мрачная отрешенность человека, прекрасно уже осознавшего, что его последняя карта бита, козырей и даже паршивых шестерок нет ни на столе, ни в рукаве.

Вот так оно всегда и бывает. Расследование и подготовка порой занимают много, очень много времени, а сам удар спецназа, неожиданный и страшный, порой укладывается в считанные секунды – иначе какой это, к черту, спецназ?

Еремеев все еще таращился на него с лютой злобой, от которой, казалось, даже наклеенные усики встопорщились, нижняя губа чуть подрагивала.

Мазур не удержался.

– Плохо тебе, сука? – спросил он, так и не сумев заставить себя улыбнуться. – А мне вот хорошо, что тебе плохо…

…Прибой неторопливо и размеренно шлепал о каменистый берег, как миллионы лет. Мазур стоял над варившимися в ведре крабами лицом к морю, их снаряжение лежало за спиной, друзья сидели за спиной, и потому, если отвести взгляд от ведра и самую чуточку напрячь воображение, казалось, что он и впрямь стоит на берегу в далеком прошлом, черт знает сколько миллионов, а то и миллиардов лет назад.

Он присел на корточки, щедро сыпанул в ведро пару-тройку пригоршней резаного укропа, добавил еще специй, не жалея. Обернулся – и вернулся в день сегодняшний: маски, ласты и гарпунные ружья кучкой, с гитарой, привалившийся голой спиной к нагретому солнцем валуну, возившийся со стопкой тарелок Лымарь, ничем не занятый Морской Змей, недалекая автострада, недостроенные санаторные корпуса за ней.

Потом появился еще один признак цивилизации – неизбежный пограничный наряд, на сей раз без овчарки. Крепкие ребятки с автоматами на плече щупанули компанию цепкими рентгеновскими взглядами, но прошли мимо: костер был разведен на надлежащем удалении от моря, в проверке документов не увидели необходимости.

– Ну что там? – вожделеюще окликнул Лымарь.

– А все, – присмотрелся Мазур.

Ухватил ведро за дужку сложенной вдвое брезентовой рукавицей, снял с огня и поставил поодаль – пусть еще постоит, пусть получше пропитаются разваренным укропом и прочим. Их последний здесь день следовало использовать на всю катушку. Хорошо еще, дали им этот денек, а не погнали в Центр сразу. Но завтра – прощай, оставшаяся, неделя отпуска, который оказался и не отпуском вовсе, завтра утречком отправляться домой, писать кучу бумаг: своему начальству – рапорты участников событий, смежникам – свидетельские показания…Лаврик с меланхолическим видом ударил по струнам:

Уходит рыбак в свой опасный путь,

«Прощай!» – говорит жене.