Одно дело, когда ты знаешь систему лишь снаружи — и другое, когда вникаешь изнутри.

— Ты разочаровался в работе и в советском строе?

— Можно и так сказать. Я понял, что с самого детства мне промывали мозги. Я ведь вырос идейным коммунистом. Верил во все то, чему учили. Но, из секретной информации, что проходила через мои руки, понял — не складывается. Она в корне противоречит тому, что вдалбливали в меня раньше. Иногда мне даже казалось, что я работаю против народа и против всего мира. Ты такого не знаешь.

Погибов помолчал, отдыхая. Спешить нам было некуда, и я его не торопил. Через несколько минут он продолжил:

— Последней каплей для меня стало, когда Андропов дал добро на разработку понтифика. Они собираются его устранить. У Москвы действительно есть серьезные причины убить Папу Римского. Иоанн сейчас для социалистического лагеря как кость в горле. Не удивлюсь, если скоро его шлепнет какой-нибудь снайпер из радикальной группировки, и никто не поймет, что это будет советский след.

Я не знал, что из всего им рассказанного больше смахивает на бредни. План по убийству священника, многочисленные попаданцы, которых разрабатывали в КГБ…

— И ты решил уйти? — продолжил я расспрос.

— Мне дали уйти… Я заслужил пенсию кровью. Чужой кровью, не своей.

— И теперь вместо того, чтобы жить в уединении, ты продолжаешь вредить, — скривился я. — Разрушаешь семьи. Дуришь людям головы.

— Людей лишили веры, религии. Я лишь дал им то, чего они страждут… Заполнил пустоту. До меня их жизнь была никчемна, а после — обрела смысл.

— Ну ты мне-то не заливай, какой смысл торчать в глуши? Чтобы иметь сомнительное счастье быть одной из твоих замученных неустроенным бытом жен?

— Продолжение рода. Вот истинное предназначение человека. Я поздно к этому пришел, но постарался наверстать упущенное.

— Ты просто больной…

Иван, кажется, даже засмеялся, за хрустом снега не поймешь, что это был за странный звук, а голос его от слабости давно уже не был громким и властным.

— Все мы в какой-то мере помешаны, и мир безумен. Большинство просто не хочет этого признавать, — ухмыльнулся он и замолчал.

Больше я не смог из него вытянуть ни слова. Шагал за повозкой на автомате. Из последних сил. Надеюсь, что шел правильно. Погибов помогал выбирать маршрут. Но черт его знает, может, он как Сусанин, ведет нас на верную смерть, поэтому и разоткровенничался. Через несколько часов пути я совсем выдохся и остановил лошадь.

— Сколько еще идти до твоего дома? — недовольно буркнул я.

Погибов молчал. Я спросил громче. Он не шевелился. Я посветил фонариком. Глаза его закрыты.

— Эй! Не спать! — тормошил его за плечо. — Рота, подъем! Твою мать! Глаза открой!

Иван, что-то промычал и застонал. Сзади раздался вой.