Потому как многие зуб на него точили и прогнать хотели, чтобы людей добрых бесовству не учил. Да только не вышло ничего. Вон в прошлом году комбайнер Аким дом его даже спалить хотел. Но спьяну сам на себя канистру с бензином вылил и обгорел так, что помер потом в больнице. А дом целехонек остался. Колдовство, да и только. А полгода назад конюх Василий за женой своей приходил к колдуну и в морду хотел двинуть. Василий мужик здоровый. Кого хошь кулачищем перешибет. Но колдуна не одолел почему-то. Тот ему тумаков надавал и за дверь выставил. Только после этого конюх напился в тот же вечер с горя и уснул под забором. Дело в январе было. Замерз насмерть. Колдовство? Колдовство!. А еще был случай, когда пацаны деревенские залезли к колдуну в дом, думали, найдут, чем поживиться. Но не оказалось внутри ничего. А вот Иван их застукал. Догнать не догнал, но разглядел, кто-такие были, и запомнил.

— И что? — недоуменно пробормотал я. — Тоже скажете, что мальчишки погибли?

Ее длинная, путаная и эмоциональная речь совсем сбила меня с толку, как будто паутиной облепили, прямо из неметеных углов избы.

— Типун тебе на язык, живые они. Только одного из школы исключили за учебу плохую, а второго в колонию для малолетних забрали. За воровство социалистической собственности. Бутылки он пустые из склада сельмага воровал, что люди сдавали.

Антонина Петровна перевела дух и выразительно посмотрела на меня — мол, это ли не аргумент.

— За бутылки в колонию? — я удивленно поднял брови. — Ничего не путаете?

— Так это уже не в первый раз было. И даже не второй.

— Так, может, судьба у них у всех так сложилась, а Иван ни при чем?

— Как это ни при чем? — всплеснула руками бабулька. — Столько душ на тот свет отправил. И Ксюшеньку мою он, паскуда, загубил. Чую я это…

Глава 19

— Успокойтесь, Антонина Петровна, возможно, Погибов ни при чем, — постарался я ответить как можно ровнее.

— Вы же милиция, вот вы и проверьте! — брызнула слюной бабулька, уже переключившись на меня. — Пять лет прошло, а никому дела до Ксюшеньки нет. И не одна же пропала. Еще три бабы. Но те гулящие, говорят, были, а моя…

— Вы лучше вспомните, что дочь говорила перед тем, как пропасть? Куда собиралась?

— В лес она пошла, травки на чаек подергать. Ничего такого не говорила.

— А куда в лес? По “Дороге слез”?

— А другой дороги у нас и нету, это потом уже так ее прозвали.

— Ясно, спасибо за помощь, если что-то еще вспомните, мы в пустующем доме возле сельмага обосновались.

— Знаю я, — махнула рукой Пермякова. — Только не вспомню я больше ничего. Память не та, да и лет столько прошло… Может, чаю?

— Нет, спасибо, служба, — я брезгливо передернул плечами, как-то не сдержался, оставалось надеяться, что хозяйка не заметила.