Можно пройти?

— Да конечно, конечно, входите, только бардак у меня, не обращайте внимания, я по субботам убираюсь.

— Не беспокойтесь, и не в таких местах бывал.

— Молоденький такой, а уже бывал, — бабуля зажала себе рукой рот. — Ой, простите, товарищ милиционер, что талдычу лишнего. Неужто таких молодых следователями берут?

— Так мы пройдем в дом? — настоял я.

— Да, да, — хозяйка засеменила к крыльцу, а я пошел следом, попутно осматриваясь.

Обычный деревенский двор. Дровенник, неказистая банька, пара сараюшек непонятного назначения. Все как и везде, разве что забор покосился, и хлама из металлолома поменьше — сразу видно отсутствие мужских рук на подворье.

Вошли в дом. Под ногами скрипел песок. Наверное, уборка здесь не каждую субботу. В нос ударил запах застарелого тряпья и кошатины.

Я поморщился, но тут же взял себя в руки.

— Да вы не разувайтесь, у меня все равно не прибрано. Садитесь на табуретку. Вот…

Разуваться я и не думал. Тут впору даже бахилы надевать, чтобы сапоги свои не испачкать.

— Скажите, Антонина Петровна, перед тем, как пропала ваша дочь, вы ничего странного не заметили? В ее поведении. С кем она общалась в последнее время?

— Известно с кем общалась. С колдуном ентим. Чтоб его холера забрала. Девка смирная была, спокойная, а как с ним связалась, будто вожжа под хвост попала.

— Каким колдуном?

— Который голый по деревне шастает и к стыдобе этой народ подбивает. Тьфу, срамота! Куда только вы смотрите?

— Закон он не нарушает, но вы рассказывайте, рассказывайте, может, всплывет что за ним."

"— А что рассказывать? Помешалась моя дочь на этих купаниях студеных и босоногих хождениях по стылой земле. Будто ума лишилась враз. Так он ее околдовал, что мать родная побоку стала. Один раз разделась до ночнушки и на улицу вышла. На дворе октябрь уже был. Так я ее догнала и веником отходила и два дня из дома не выпускала.

— А не поздно ли воспитывать было дочь? Ей, насколько я знаю, тридцать пять годков было.

— Тридцать шесть через месяц должно было стукнуть, но она пропала. Сгинула… — бабуля часто заморгала, утирая глаза платочком. — А воспитывать ее всю жизнь можно было. Сама неприспособленная совсем росла. Вот и замуж никто даже не взял. Парни ее сторонились, говорили, что характер у нее странный. Тихий и себе на уме. Вот и ходила моя Ксюшенька в девках. А как с колдуном связалась, совсем норовистая стала. И перечить матери научилась. Да только ненадолго. Пропала моя кровиночка…

Пермякова опять завсхлипывала, но уже больше для театральности.

— А почему вы считаете Ивана Погибова колдуном?

— Так вот какая фамилия у ирода этого! — всполошилась хозяйка. — Говорящая фамилия, будто смерть в ней заключена. А колдун он точно! Это многие вам скажут.