Дряхлый трясущийся шурд остановился на пороге, упал на колени, прислонился лбом к горячему полу и неподвижно замер в этой позе, стараясь делать как можно мелкие вдохи и чувствуя, как в висках заколотились молоточки, предвещающие приход сильной головной боли. Так было всегда, когда он спускался сюда, в обиталище великого Нерожденного.

— Встань, Гукху, и подойди поближе, — тихий шелестящий голос донесся со стороны бассейна и заставил старого шурда содрогнуться: вот уже двадцать лет, как он удостоен чести служить великому шаману и повелителю, но все еще не привык к этому, казалось бы, бестелесному голосу…

Гукху выполнил приказ только наполовину — он не встал с колен, но, быстро перебирая конечностями, подполз ближе к парящему бассейну.

— О великий… вернулся отряд и принес вести… горестные вести, от которых сердце старого Гукху содрогнулось и едва не остановилось…

— Подожди. Моя мать проголодалась, Гукху, покорми ее, — велел все еще невидимый взору прислужника Нерожденный, и по колышущейся воде прошла отчетливая рябь. — Ты же знаешь, насколько сильно я люблю свою мать…

— Повинуюсь, о великий, — отозвался старый шурд и только сейчас с кряхтением разогнул искривленную спину и шагнул в сторону, где у самого края бассейна виднелась невысокая и узкая каменная лавка.

Перебивая вонь серных испарений, в ноздри Гукху ударил кислый запах застарелых нечистот, исходящий от истощенного и искореженного врожденными болезнями тела гоблинши, что безвольно вытянулась на лавке, запрокинув лицо к низкому потолку, откуда срывались капли влаги и обильно орошали ее обнаженное тело. Изредка по нему проходила длинная судорога, сопровождающаяся чмоканьем нервно смыкающихся беззубых десен и скрежетом полосующих камень неимоверно отросших и изогнувшихся когтей.

— Сперва причеши ее, — прошелестел Нерожденный. — Сегодня она хочет быть красивой."

"Кивнув, Гукху шагнул к изголовью лавки и осторожно пригладил жидкие седые пряди, беспорядочно топорщащиеся на почти полностью плешивой голове. Губы дряхлой гоблинши изогнулись в жутком подобии довольной улыбки, но глаза остались закрытыми. Сняв крышку с неглубокой глиняной миски, прислужник зачерпнул горсть жидкой каши с редкими волокнами мяса и, приоткрыв рот древней старухи, занялся ее кормлением.

Мать Нерожденного ела неохотно, и пищу приходилось проталкивать почти насильно, с одновременным массированием горла, чтобы каша прошла дальше. Гукху хорошо знал, почему она не желала есть, — старая гоблинша давно хотела умереть. С того момента, как произвела на свет своего единственного сына, так никогда и не покинувшего ее утробу полностью.