Но, с другой стороны, почему бы и не слукавить для пользы дела? Это был обычный эффективный следовательский прием: следователь рисует перед подследственным суровые перспективы, подследственный проникается серьезностью момента, начитает опасаться за свою жизнь и дает показания. Тем более слово-то какое грозное – СМЕРШ! Смерть шпионам! И если ты шпион, то поневоле задумаешься – упорствовать ли тебе или попытаться выторговать себе жизнь.

– Что вы хотите знать? – прохрипел Белый. – Спрашивайте…

…С Любой разговор получился короткий.

– Они мне сказали, что будут приходить ко мне, когда захотят… когда им будет нужно, – сбивчиво рассказывала она. – По ночам… А если кто их заметит, то я должна буду говорить, что они мои любовники. Вот они и приходили. Когда Белый, когда Коваль… А я должна была узнавать для них всякие сведения про Красную Армию… про вас. Что увижу, о том должна и рассказать. А еще они велели мне устроиться на работу в штаб… в ваш штаб… или в вашу столовую, или прачечную, или куда-нибудь уборщицей.

– Зачем? – спросил Ольхин.

– Они сказали, чтобы быть поближе к командованию… А потом они дадут мне особое задание.

– Какое задание?

– Я не знаю. Сказали, чтоб я ждала и была готова.

– Кто тебя завербовал? – спросил Ольхин.

– Что? – не поняла женщина. – Ах, это… Белый. Он сказал, что другого выбора у меня нет. Все равно советская власть меня отправит в Сибирь. Или расстреляет.

– Это за что же? – спросил Ольхин.

– С немцами я путалась, – не сразу ответила женщина. – Работала официанткой в офицерской столовой. Ну и… Так получилось… А Белый сказал: согласишься помочь настоящим патриотам, выполнишь задание – отправим тебя в безопасное место. Ну, я и согласилась.

– И что же ты успела натворить? – спросил Ольхин. – Только ты уж давай начистоту. Все равно ведь узнаем.

– Да что бы я успела за такое короткое время? – испуганно ответила Люба. – Ведь разговор-то с Белым был совсем недавно, почти перед вашим приходом. Ничего я не успела.

– А если как следует подумать? – прищурился Ольхин.

– Ходила по городу, считала, сколько в городе машин и танков, где они остановились, – стала вспоминать женщина. – Еще искала для себя работу в столовой или в прачечной. Я уже об этом говорила. И нашла – в столовой. Да только не успела поработать, потому что вот… – Люба вздохнула и развела руками.

– Ладно, – вздохнул Ольхин и вызвал конвой.

Когда Любу увели, Ольхин и Вашаломидзе какое-то время молчали.

– Я думаю, – сказал, наконец, Гиви, – от этой женщины не будет никакого толку. Что она может знать? Глупая, несчастная женщина.

– Тебе ее жаль? – спросил Ольхин.

– Мне жаль всех женщин, – сказал Вашаломидзе. – Даже если они немецкие шпионы. Потому что война.