Мы отслеживали ее по камерам, начиная от дома, но она ушла в район, где слишком много слепых зон. Жаль, что у нее нет мобильника, придется ждать, когда засветится картой.

Я прекрасно понимаю, что это все равно, что иголку в стоге сена искать, но от нетерпения кишки сводит.

— Что ты знаешь про ее круг общения? — интересуется Стеф.

— Ничего. Подруга у нее вроде какая-то была. То ли Оля, то ли Поля. Хрен знает. Я не вникал. Мне как-то по фигу всегда было, — теперь жалею, что никогда не вслушивался в ее приторное щебетание.

— Может, у Милы спросить?

— Не трогай ее пока. Ей и так хреново. Давай еще несколько дней своими силами. Если уж припрет, то пойдем на поклон.

Я не представляю, как втянуть Милу в это болото лжи. Я даже не знаю поверит ли мне, после спектакля, устроенного Зайкой, или сразу даст от ворот поворот. Мне нужно найти доказательства своей невиновности и только после этого снова к ней лезть, в противном случае это будут очередные пустые слова, которые разочаруют ее еще больше.

— Как скажешь, — нехотя соглашается он, — будь на связи. Я позвоню, когда что-то появится.

Время тянется настолько медленно, что я готов бросаться на стены от собственного бессилия. Стеф непременно ее найдет. Я уверен. Зойка не настолько умна и везуча, чтобы обойти человека, который кого угодно из-под земли может достать. Она непременно проколется, и тогда Степан ее накроет. Но где взять сил, чтобы дождаться результата.

День я кое-как переживаю, а ночь провожу возле дома. Сижу в машине, опустив подбородок на руки, сложенные на руле, и смотрю на свой собственный дом, не имея возможности зайти внутрь.

На первом этаже свет. Шторы задвинуты, но время от времени темные силуэты проплывают мимо окна. Там Алиса — ее тачка стоит у нас во дворе — и это немного успокаивает. Она из тех подруг, которые поддержат и не дадут упасть в любой ситуации. С ней Мила в надежных руках, но мне все равно так тошно, что хочется выть.

Я надеюсь, нам удастся распутать клубок и вывести Зайку на чистую воду. Но даже если это произойдет, измена все равно была, и я не знаю сможет ли Мила меня когда-нибудь простить. Я не знаю, что с нами будет дальше, и до тошноты боюсь, что мы перейдем в категорию «бывшие», и к своему ребенку я буду приходит по расписанию, установленному судом. И все из-за малолетней дряни и собственной тупости.

— Сука, — шиплю сквозь зубы и уезжаю.

Меня снова ждет номер в гостинице. Снова девушка на ресепшн старательно тянет губы в улыбке и пытается завести разговор. Я забираю ключи и прохожу мимо, даже не взглянув на нее, и в оставшиеся ночные часы во сне вижу совсем другую улыбку.

Из офиса все давно ушли, а я сижу, закопавшись в бумаги, потому что идти мне некуда. В номере тошно, хоть волком вой, сидеть возле Милиного дома — невыносимо.