Никитична подогнала тапочки из кожзама, типичные больничные, и размер-то неплохой, сорок пятый, наверное, да и те малы.

— Просто обуйся, а задники можешь стоптать, — учу, как маленького. Он всё понимает и выполняет, но тут же лицо его искажает гримаса боли. Ну ясно, к обмороженным ступням вернулась чувствительность, теперь любое касание — пытка.

Тут стук в дверь,

— Веди горемычного своего, — Никитична стучит, — доктор спустился, сейчас осмотрит, как следует.

— Пошли, Костя, — зову его, и он идёт за мной, хотя каждый шаг теперь для него подвиг, тапки в руках. Смотрю, когда выходит из помещения, слегка пригибается, наверное, опасается головой притолоку задеть. И немудрено…

— Ну, что тут у нас? — это Николай Иваныч, замечательный доктор и вообще, хороший человек. Повезло, что сегодня его дежурство. Он добрый дядька, не вредный. Уже довольно пожилой и, наверное, от этого слишком мудрый, чтобы раздражаться или желать кому-нибудь зла.

— Вот, — демонстрирую своего протеже, — Константин, — Никитична бросает на меня любопытный взгляд, но помалкивает, а я продолжаю, — похоже, обморожение конечностей.

— Да я уж и сам вижу, — соглашается доктор, — а ну-ка, дружочек, да ты великан, парень! — обращается к Косте, — дай-ка, рассмотреть получше. Ложись на кушетку, — потом к нам с санитаркой, — а что это он у вас сирый да босый?

— Так на его лыжи не лезет ничего! — вставляет она, — не хрустальный, не разобьётся.

— Ох, и злюка ты, Никитична, — ворчит незлобиво доктор, а сам осматривает покрасневшие и наливающиеся на глазах, ступни пациента, — от прикосновений мой подопечный, конечно, не стонет, но сжимает до побеления челюсти, а руками края кушетки, видно нелегко терпеть.

— Ну, что там, Николай Иваныч? — мне очень важно знать, — неужели всё плачевно?

— Да не так, чтобы совсем плачевно, пока на вскидку вторая степень, думаю, поражены только кожные покровы. На днях пузыри пойдут, мокнутье, как полагается, потом кожа будет слезать. Если всё пойдёт по плану, пара — тройка недель, и заживёт. Госпитализируем, безусловно, куда ж ему, болезному, — глядит так участливо на бомжа, — никакой антисанитарии, не дай Бог ещё вторичная инфекция промешается, тогда можно и ноги потерять, — а потом вдруг задаёт вполне резонный вопрос, — а почему он молчит? Язык тоже отморозил?

И я думаю, ведь правда! Может, у человека что-то с языком? А мы тут про ноги толкуем! И как я не догадалась посмотреть?!"

"— А, ну-ка, открой свой роток, парень, — Иваныч уже вооружился деревянным шпателем.