Мама обращается к бывшему зятю, а он… впивается взглядом в сына на моих руках.

Младенец, словно признав папу, неожиданно затихает и с интересом изучает сияющий белый халат. Шмыгает носиком, строит комичные рожицы, отходя от долгого плача, а потом медленно растягивает губки в легкой, неумелой улыбке.

– Назар…

Глава 5

Назар

Мысленно падаю перед ними колени, камнем рухнув на грязный, мокрый асфальт, разрываю брюки в лохмотья и раздираю кожу в мясо. Истекаю кровью, мешая ее с мутной дождевой водой. Губами прижимаюсь к личику моего сына, ладонями накрываю худые, слабые ноги Нади, как вторым одеялом, обнимаю их обоих, чтобы больше никогда не отпускать. Роняю слезы бессилия и обреченности, хотя давно разучился плакать. Высохло все у меня и внутри, и снаружи, а я сам оброс черствой коркой. Она вдруг дает трещину, которую я латаю всеми возможными способами…

Очнувшись, понимаю, что я по-прежнему стою в оцепенении, стеклянным взглядом уставившись на ребенка в нежных руках бывшей жены. Не моргаю и почти не дышу. Глаза и носоглотку жжет, будто мне в лицо сыпанули горсть песка с битым стеклом. В ушах до сих пор звенит детский плач, хоть малыш уже притих и даже улыбнулся. Мне?..

Голова раскалывается, как если бы мне делали трепанацию черепа без наркоза.

Медленно собираю себя по кускам, сцепляю части разрушенной брони. Я давно как чертов Франкенштейн, проводящий опыты на самом себе. Год без сердца. Впрочем, Надя и раньше у меня его не находила. Наверное, она была права, когда называла меня бесчувственным.

Раздуваю ноздри, со свистом впуская в парализованные легкие кислород. Ощущаю на себе прожигающий взгляд Нади, но на нее не смотрю. Не могу! Я не готов увидеть в ее грустных, потухших глазах страх, разочарование и боль. Иного для меня там не уготовано. До развода она часто смотрела на меня так, будто я высасывал из нее всю энергию. Будто изо дня в день сжирал ее эмоции, растворяя их в пустоте внутри себя. Будто убивал ее, мучительно и постепенно. Она ушла, чтобы выжить, а без нее дыра стала еще больше и темнее.

Один лишь бог знает, как тяжело мне было тогда и как адски больно сейчас…

Пока все мое мужское естество бунтует, а сквозь панцирь пытаются пробиться жалкие ростки человеческих чувств, пауза затягивается и становится невежливой. Мне хочется наплевать на правила приличия и врачебную этику, нагло сгрести жену и сына в охапку, загрузить в свою машину, припаркованную на территории центра, и увезти домой. Навсегда. Вернуть свою семью. Запереть на семь замков. Спрятать… Вместо этого я заставляю себя ровным тоном произнести ничего не значащие слова приветствия:

– Здравствуйте, Наталья Петровна, – обращаюсь к ошеломленной теще, мельком покосившись на нее. – Я лечащий врач Надежды.

Бросаю прощальный взгляд на сына.