А сама разодранная коробка еще хранила на себе темные пятна, и я с ужасом понимала, что это такое. Здесь держали до меня других приговорённых к смерти, возможно, жестоко избитых. От страха и паники меня бросало то в жар, то в холод. Сильно болела ушибленная скула и разбитая губа. Но я не чувствовала этой боли, точнее она меня не беспокоила, внутри болело намного сильнее. Словно я вдруг воспарила, взмыла к самым вершинам, коснулась кончиками пальцев золотистых нитей-лучей самого солнца, а потом вдруг упала вниз и, свернув шею, обездвиженная, с выпирающими через разодранную кожу, костями смотрю на солнце и понимаю, что нельзя было к нему лететь и тянуть руки. Я слишком никто, чтобы вдруг решить, что могу что-то значить для самого царя долины смерти.

Я обхватила колени руками и смотрела вверх на клочок неба, который мне было видно из ямы. На множество звезд, рассыпанных по черному небосводу, как драгоценные камни по шелку. Почему-то захотелось молиться, но я забыла все молитвы. В голове звучала только колыбельная, которую я пела сестре и которую пела мне в детстве моя мама. Вот я и не увижу тебя, мамочка. Так глупо все, так бессмысленно. Прости, что причинила тебе столько боли своим исчезновением, прости, что заставила плакать и страдать и отец пусть меня простит. Я надеюсь ему не стало хуже после того как я не вернулась. Я бы отдала все на свете, чтобы поговорить с вами хотя бы еще один раз.

Я, наверное, плакала, но сама этого не понимала, чувствовала только, что лицо все мокрое и глаза печет словно в них соль насыпали. Ночью прохлада не наступила и воздух по-прежнему оставался горячим, раскаленным, как кипяток и мне ужасно хотелось пить. Казалось язык от жажды распух, во рту стойко сохранился привкус крови. Снаружи доносились голоса и запах жареного мяса. Жизнь продолжается даже после того, как кого-то приговорили к ужасной смерти.

У меня от голода все свело в желудке и болезненно урчало. Последний раз я ела накануне вечером с Икрамом. Утром было не до этого, а потом свой обед я отдала Амине.

— Альшита!

Чей-то шепот заставил меня встрепенуться и поднять голову вверх. Я невольно улыбнулась сквозь слезы, когда увидела лицо Амины. Она как будто почувствовала, что я подумала о ней. Светлый лучик в беспросветном мраке этого ада.

— Лови.

Девочка швырнула в яму флягу и сверток.

— Молись, Аллах добрый, он поможет тебе.

Вряд ли…ведь он не помог ни ее сестре, ни ее несчастной матери, ни самой Амине не поможет. Но девочке я этого не сказала. Я кивнула и прошептала «спасибо», говорить с рассеченной губой оказалось невероятно больно.

— Я тоже буду молиться за тебя. Я верю, что человек с таким добрым сердцем не может быть плохим. А если ты хорошая…тебя обязательно пощадят.