Теперь я мог во всей красе слышать голос той самой знаменитой Вероники, испоганившей жизнь моего брата и его невесты. Отличие лишь в том, что я-то знал, как она ранена. Но разве это исправит ситуацию?

– Пожалуйста, детка…

– Не смей, – голос подвел ее и сошел на нет, а может это дыхание опустошило легкие, потому что она вмиг словно обессилила. Обмякла в моих руках и повисла в них, больше не пытаясь сопротивляться. – Не смей так…называть…

И она зарыдала.

Заревела, содрогаясь от боли, разрывающей нутро, как коршун добычу, задрожала, будто тело изнутри наполнилось убивающей сердце вибрацией, завыла, так надрывно, словно не человеком была, а раненым зверем… А я не дышал.

Не знал, что лучше: сопротивляющаяся фурия или раненная львица, и просто растерялся, боясь шевелиться.

Она рыдала, цеплялась за меня ногтями, выла, хрипела от боли, а я держал ее, хотя видит Бог, она и не пыталась вырваться. У нее просто не было на это сил. Её тело отяжелело, словно она не пыталась стоять, и мы медленно осели на пол, под взрывающий виски стук наших окровавленных сердец.

И в этот момент в голове взорвалась мысль, что вот так, близко, отчетливо и крепко я больше никогда уже не смогу ее прижать к себе. Она больше никогда не позволит мне касаться ее кожи, вдыхать запах волос, наслаждаться близостью, потому что поняла – её предали.

А предателей не прощают.

– Я хотел сказать тебе, – соврал, и оба это поняли, только мне мои слова причинили лишь дискомфорт, а Нику порвали новыми всхлипами. – Просто не знал как…

Она слушала? Понимала?

Казалось, она просто позволяла держать ее, а я как дурак цеплялся за эту реальность, хотя давно уже понял: как ни цепляйся за нее, удержать не смогу.

– Прости меня, – слова оглушили своей беззвучностью. Они как первый снег прикрыли всю грязь, причиной которой я стал, но Ника не ответила. Она успокоилась, больше не рыдала, лишь изредка вздрагивая и глядя куда-то в пространство стеклянными глазами. – Прости меня, прости, клянусь, я люблю тебя, и никогда не желал сделать тебе больно.

Больше снега. Больше.

Но он все равно таял."

"– Я не знал, не знал, кто ты, когда был с тобой той первой ночью, клянусь, Ника, не знал…

Мне в пору бы заткнуться, вот только теперь слова текли рекой, как до этого слезы Ники, теперь бесследно высохшие.

– И я не знал, что ты любила его. Не знал, что о нем рассказывала. Не знал, что его мной пыталась заменить.

Горечь понимания заставила эту гребаную мышцу в груди сжаться, но я знал, что сам позволил Нике сделать это. Потому что это единственный способ быть с ней рядом.

– И я не хотел соглашаться, но видит Бог, я не жалею, что привез тебя сюда.

Она дернулась, словно от пощечины, и я проклял свой язык за то, что произнес.

– Это он просил? – ледяное спокойствие. Пугающе ровное.