— Вот тебе, гад, за царапину! — утер он со щеки кровь. — Всю крастоту испортил! Как я теперь с девками целоваться буду?

Старшина тяжеловато поднялся, без надобности отряхнул галифе и озадаченно присел на расщепленный ствол поваленного дерева. Слегка подрагивающими пальцами свернул «козью ножку». Мысли его блуждали далеко. Через какое-то время пришло осознание: не окажись сержант таким расторопным, всего этого могло не быть: ни ветерка, остужавшего лицо, ни пиликанья птиц, радовавших душу, ни дыма, которым он сладенько затянулся. Собственно, его самого тоже бы не было.

— Ну что же ты так? — укорил капитан сержанта. — Нужно было как-то поаккуратнее, что ли. У тебя же силы немерено! Объявляю тебе устное замечание!

— Так легонько же совсем, — оправдывался сержант. — Едва приложился.

Романцев наклонился и слегка постучал упавшего по щекам. Диверсант негромко застонал.

— Живой! Вот, гад! Из-за какого-то гада взыскание получать! — возмутился Сорочан. — Я бы ему еще добавил!

— А вот этого не нужно. Достаточно. Он свое получил. А вообще, молодец! — улыбнулся Тимофей.

Открыв глаза, диверсант произнес:

— Где я?

— В раю, милок! Архангелы мы, к исповеди приготовился? — весело ответил капитан.

Осмотревшись, диверсант попытался подняться.

— Лежать! — толкнул его ногой старшина. Диверсант болезненно скривился и упал на спину. — Это тебе не санаторий, с тобой тут церемониться никто не станет.

— Связать его! — приказал Романцев.

Смершевцы действовали привычно и быстро. Перевернув диверсанта на живот, заломили ему за спину руки и, не обращая внимания на его хриплый натужный рык, крепко затянули на запястьях веревку, после чего посадили на траву перед капитаном, неторопливо раскуривающим папиросу.

— Говорить будем? — пыхнул дымком Тимофей и слегка прищурился от удовольствия, в полной мере вкусив сладость ядреного табака. Ведь два часа всего прошло, как покурил, а кажется, что целая вечность миновала. Оказывается, на фронте без табачка никак нельзя! Соскучился! И теперь, наслаждаясь, пыхтел дымом. Вполне заслуженный перекур.

— Нет, — ответил диверсант, отвернувшись.

— С чего так?

— Я не грешник, а вы не архангелы, — поморщился диверсант.

— Разобрался, значит. А я уж думал, что ты поверишь.

— А потом, я ведь неверующий.

— Атеист, значит?

— Не то чтобы атеист… Но не шибко верующий.

— А может, ты еще и коммунист? — усмехнулся Романцев. — Я ведь тоже не шибко верующий. Хотя знаешь, когда над тобой разрывы грохочут, как-то невольно верить начинаешь.

— Говорить не стану… — скривился диверсант. — Не убедишь!

— Это как посмотреть… Знаешь, у меня завидный дар убеждения, но как-то не хочется к нему прибегать, когда можно договориться полюбовно. Будем считать, что я не слышал твоих слов.