— Почему тогда ты преследуешь меня? — спрашиваю с вызовом.

— Есть в тебе что-то, отчего сносит крышу, Кудряшка.

Свет пытается пробиться через темноту. Я вижу, как начинает просвечиваться это полотно, но не могу ничего с этим поделать. Щурюсь от света, прикрываю глаза. Не могу пробраться ближе, снова ныряю в глубину.

— Я не ровня тебе, Мирон. Уходи, — утираю слезы, которые впитываются в ткань пуховика и ухожу как можно быстрее, но все бесполезно.

Меня перехватывают за руку и резко разворачивают. Мирон рычит, больно хватает за талию и крепко сжимает. На скулах у него ходят желваки, взгляд пускает молнии, из ноздрей разве что дым не валит.

— Не надо, Рита, не приказывай мне. Я сам решу, когда мне уходить. — Голос надрывный, нервный.

Меня качает. Плыву будто на волнах. Я что, в отпуске? Не помню ничего. Тошнит. К горлу подкатывает тошнота, голова просто чугунная, словно сдавлена в тиски.

Я пытаюсь что-то сделать, но все впустую, все бесполезно.

Как меня зовут? Боже, что происходит?

Яркая вспышка, и меня толкает спиной на стену. Снова приходит безлунная ночь и приносит с собой воспоминание."

"— Доверься мне, прошу, — хватает за руки, молит меня.

И я понимаю, что у меня есть власть над этим парнем. У меня — бедной, безродной лимитчицы — есть власть над самым завидным женихом города.

— Я доверюсь, а ты ударишь в спину, Мирон. Так и будет, — говорю еле слышно. Горло болит от произнесенных слов.

Не пара я ему. Не дадут нам быть вместе. Чем дольше это все затянется, тем больнее нам потом будет расставаться.

— Дай мне доказать, Кудряшка. Я сберегу нас, малышка, слышишь?

Открывать глаза больно, ощущения такие, будто, пока я спала, кто-то насыпал мне под веки песка.

Смотрю на белый потолок. Раз квадрат, два, три, четыре, пять. Первый ряд, второй, третий. Это сколько получается? Пятью три? Пятнадцать, да?

У меня дома другой потолок, с красивыми модными трекерами освещения. Их можно врубить на полную мощность, и будет ощущение, что ты попал в торговый центр, а можно приглушить, и тогда создается романтическая, интимная атмосфера.

Я не чувствую тело. Вернее, не так. Чувствую боль сразу и везде. Руки, ноги, голова, спина и живот. Боль — она везде.

— Рита, — зовет меня незнакомый голос.

Медленно поворачиваю голову и смотрю на мужчину, который сидит на табурете.

Красивый.

Рубашка обтягивает широкие плечи и накачанные руки. Ему не больше тридцати, пшеничного цвета волосы, мягкие губы, голубые глаза. В них стоят невыплаканные слезы, в белках лопнули капилляры, губы сухие. Он выглядит испуганно.

Наверное, потому, что вся его белая рубашка в крови.