— Традиция такая, малыш, — с наигранной грустью ответил я.

— И сколько мне здесь стоять? — задал он вопрос.

— Десять шиллингов, — ответил за меня долговязый матрос, — и отвяжем.

— Хватит и пяти, — урезал я их аппетит, — оставьте малышу немного на сладости.

Платить ни за что такую большую сумму юноше не хотелось. Это ведь не слугам в гостиницах раздавать.

— Если не отвяжите, я позову лейтенанта! — пригрозил он.

— Боюсь, что лейтенант тебя не услышит, потому что и его самого когда-то привязывали, — предположил я. — Тем более, что это будет поступок не джентльмена.

Последний аргумент оказался решающим."

"— Хорошо, я заплачу пять шиллингов, — пообещал он, — только у меня с собой нет.

Спустившись с вант после того, как его отвязали, юноша остановился рядом со мной, собираясь сказать что-то приятное, судя по тому, как старался не встретиться со мной взглядами.

— Я тебя туда не посылал, и традицию эту придумали для юных мичманов задолго до моего рождения, — упредил я его упреки, после чего развернулся, чтобы уйти, но напоследок добавил: — Не забудь, что ты дал слово офицера, иначе узнаешь еще много более жестоких флотских традиций.

12

Паскудно гудит боцманская дудка. Желание кинуть в ту сторону башмак неисполнимо только потому, что до него далеко тянутся. В юности я расколотил два будильника. Не пластиковых, а металлических. Мать их ставила на тарелку, чтобы звенели громче, пока количество разбитых тарелок не подорвало семейный бюджет. Я — «сова». Для меня подъем в шесть утра — трагедия. В мореходке я, не просыпаясь, переползал в «ноги» кровати, куда надо было откинуть одеяло, встав и отправившись на зарядку, и продолжал процесс.

Моя кровать была на втором ярусе, и частенько дежурный офицер, зашедший проверить, все ли убыли на зарядку, не замечал, что под собранным в кучу одеялом кто-то спит. Но иногда утро начиналось для меня со свирепой офицерской морды. Это их так распирало от зависти. Сейчас с сонями борются боцманматы. Линьками. Стегают от души. Поскольку офицеров бить нельзя без приказа капитана, у спящих мичманов перерезают ножом одну из двух веревок, на которых висит гамак. У старших мичманов ту, что в ногах, у младших, начиная с третьего раза, ту, что в голове. Падение на палубу будит лучше всякого будильника на тарелке. Я имел опыт сна на гамаке, а вот за Робертом Эшли, расположившимся рядом со мной, наблюдать было забавно. Отбой он мог считать удачным, если всего пару раз свалился с другой стороны гамака, укладываясь в него. И это при том, что гамаки висят почти впритык. Работает принцип «Кто первый лег, тому и счастье!». Последнему приходится расталкивать соседей, выслушивать приятные слова и не только.