Ганна уже знала, что назовет мальчика Вовой, и, поглаживая себя по совершенно плоскому еще животу, так к нему и обращалась, нежно-нежно: «Вовик». Почему именно это имя ассоциировалось у нее с растущим внутри малышом, она не знала.

Галицкий позвонил внезапно. Она не ждала его звонка, потому что за два месяца, прошедшие с того момента, как они виделись в последний раз, он не звонил ей ни разу. Только писал. А тут телефон зазвонил, когда Ганна, борясь с тошнотой, готовила срочную презентацию для шефа и трубку схватила, не глядя на экран, то есть не зная, что это звонит он.

— Я знаю, что у тебя что-то произошло, — услышала она в трубке голос, который узнала бы из тысячи.

 — Ты должна срочно сказать мне, что именно. Слышишь?

— Я тебе ничего не должна. — Ганна самолюбиво прикусила губу. Отчего-то этот человек был уверен, что может распоряжаться ею, как вещью. Ею и ее жизнью.

— Мазалька, скажи мне, — теперь голос был не требовательным, а нежным. — Я должен знать.

«А ведь действительно должен, — подумалось вдруг Ганне. — Это его ребенок, такой же, как и мой. Да, я воспитаю его сама. Но Илья имеет право знать, что у него родится еще один сын».

Услышав, что она беременна, Галицкий на минуту замолчал, будто задохнулся.

— Что ты решила? — успокоив дыхание, спросил он."

"— Я буду рожать, — твердо сказала Ганна, и он шумно выдохнул в трубку. — Илья, ты не думай, я ничего у тебя не прошу и ничего никогда не попрошу. Это мое решение, мой ребенок и моя ответственность. Я благодарна тебе за ту неделю, что мы провели вместе. Ты мне ничего не должен.

— Дурочка, — ласково сказал он и отключился.

За время беременности Ганна два или три раза поддалась на его уговоры и съездила в Москву.

Между ними не было больше близких отношений, но Галицкий гулял с ней по городу, возил по паркам, где они бродили по дорожкам, зачерпывая ногами опавшую рыжую листву. Он кормил ее в ресторанах, правда, не с ложечки. Как-то, спасаясь от жуткого снегопада, они укрылись в кинотеатре и смотрели какой-то дурацкий фильм, содержание которого Ганна совершенно не помнила. Весь сеанс она думала о том, поцелует ее Галицкий или нет, но он так и не поцеловал.

Он ничего не обещал, ничего не предлагал, но отчего-то эти краткие встречи не дали Ганне свалиться в пучину депрессии.

Она с нетерпением ждала появления сына на свет, словно светилась изнутри от переполняющей ее радости. Беременность не была ни несчастьем, ни карой, ни болезнью. Носить этого ребенка было так же естественно, как дышать.

В последний раз Ганна приехала в Москву за три недели до родов. В ее городе снег уже почти сошел, а в Москве его еще не было.

— Хочешь, я разведусь? — неожиданно спросил Галицкий, как будто продолжая давно начатый разговор. Ганна споткнулась, и он подхватил ее под локоть.