Раздражала его всем, чем могла, чтобы он не вырубился до приезда скорой.

— Даня, ты меня слышишь? «Скорая» уже едет. Потерпи. Всё будет хорошо, милый. Всё будет хорошо. Не отключайся. Слушай меня, — повторяла я как мантру.

Бледный, белые потрескавшиеся губы и никаких эмоций на расслабленном лице.

— Я хотела положить его на кровать, чтобы он умер красиво, а не как Тёма — на полу, но он сильно тяжёлый, — расхаживала Вилка по номеру.

— Зачем тебе это? — непонимающе уставилась на её надменную рожу. — И Тёма… Его за что?

— А ты не строй из себя святошу, подруга, — скрестила она руки на груди. — В смерти Тёмы виновата ты.

— Я?! Ты в своём уме?

— Ты! — крикнула Вилка, резко сменив настроение. Теперь её лицо переливалось багровыми красками и исказилось гримасой ярости. — Когда ты нужна была мне больше всего, ты ушла трахаться с моим, сука, отцом! В моём же, сука, доме! При мне! Без какого-либо стыда!

— Мои отношения и отношения твоего отца тебя не касаются.

— Касаются, мразь! Они всех касаются! — брызгала она слюной. — Я поехала к Тёме. Не сразу, но я ему обо всем рассказала. Он не занял мою сторону. Нет, что ты?! Потому что Ди у нас, сука, святая! Ди не стала бы так поступать! Нужно с ней поговорить и всё выяснить! Решил выступить сраным парламентёром между нами. Я попробовала его успокоить, сменить курс настроения, но переборщила… Не знала, что у него проблемы с сердцем…

— Ты убила его. Ты это понимаешь? — сморгнула большие капли слёз. — Ты убила единственного человека, который любил тебя. По-настоящему любил, Вилка.

— А теперь я то же самое сделаю с твоим человеком, — выдохнула она безразлично. — Ничья, подруга.

Ещё один её шаг в нашу сторону, и я стала походить на кобру, что расправила капюшон, приготовившись атаковать.

— Не приближайся к нему, — проговорила обманчиво спокойно, глядя куда-то сквозь неё. — И сдайся полиции. Сама. А ещё лучше в дурку. Тебя нужно лечить.

— Не бери на себя много, курица, — фыркнула Вилка надменно и крутанулась на месте. Стуча высокими каблуками, подошла к креслу и взяла с него клатч. Бросила на нас брезгливый взгляд сверху вниз и губы её исказились оскалом мерзкой гиены. — Думаешь, папочка не отмажет любимую дочку, даже если ты заявишь? Да, он тебя, может, послушает, потому что трахал. Знаешь, сколько у него таких как ты было и еще будет? А любимая дочка у него одна. Но можешь попробовать, — хмыкнула она. — Приятно видеть на твоём лице разочарование и эти коровьи слёзы."

"— Хорошо.