Я сама, — выбираюсь из салона и поспешно хлопаю дверцей.

Циммерман мой персональный адвокат, они с Иосифом Аароновичем сделали все возможное и невозможное для моего вступления в наследство.

Что можно, мы оформляли дистанционно. Что можно — по доверенности. Мне шли навстречу ввиду моей полной недееспособности, как физической, так и моральной. Но остались последние шаги, которые невозможно было сделать без моего личного присутствия. И я приехала, как только смогла.

Когда тиски страха перестали сковывать горло. Когда в голове перестала биться одна-единственная мысль. Когда я снова начала спать в кровати, а не там, где меня сморил сон. Когда вернулась способность воспринимать окружающую действительность.

Вот тогда я прилетела.

Остановилась в отеле, сразу в дом ехать не рискнула. Но после того, как были подписаны документы, Илья передал мне ключ и отвез в дом. Который по словам папы он строил для меня, который потом у нас отобрали, и законной владелицей которого я стала несколько часов назад.

Только персональный адвокат это все же не личная нянька, поэтому я отказалась от дальнейшего сопровождения.

Вставляю ключ в замок, проворачиваю. Замки другие, их поменяли когда выставили меня из дома после смерти отца. Чего нельзя сказать о внутреннем его содержании, здесь все осталось как было. То ли не успели поменять, то ли не собирались.

Внутри тихо и чисто. Воздух не спертый — Илья позаботился, вызвал клининг перед моим приходом. Так что можно сказать, все почти так как раньше.

Перехожу из комнаты в комнату, воспоминания накатывают каскадом. Вот только никаких эмоций при этом не испытываю. Или у меня порог реагирования теперь настолько завышен, что по сравнению с ним все остальное просто эмоциональный ноль?

Перед кабинетом отца останавливаюсь. Собираюсь с духом.

Я любила его. Очень. Верила безоговорочно. Доверяла абсолютно.

А он меня предал и бросил.

Ради денег. Больших денег, не спорю. Даже огромных. Из-за которых люди способны на мерзость и подлость.

Но если раньше я воспринимала это иначе, то сейчас смотрю на все совсем под другим углом.

Как можно было так не любить своего ребенка? Почему? Я никогда этого не пойму. Ни мать не пойму, ни отца.

Прохожу в кабинет, сажусь в папино кресло. Выдвигаю ящик за ящиком. Знаю, что там ничего нет, действую механически.

В самом нижнем лежит фото. Наверное, выпало, когда тут все переворачивали вверх дном.

Беру фото, кладу на стол. Раньше сердце уже трижды сделало бы кульбит, а сейчас внутри тихо. Потому что я знаю теперь, отчего оно по-настоящему может разорваться. И вид двух улыбающихся мужчин вызывает разве что тихую грусть.

На снимке папа и Демид. Молодые, Демиду лет двадцать, отцу соответственно тридцать. Оба смеются в камеру, оба сногсшибательные красавцы.