За это время мы разграбим город, после чего жители смогут вернуться и стать моими подданными. Правитель Алалаха по имени Наассон отклонил мои требования, заявив, что вскоре пришлет ко мне своих послов. Он явно тянул время, ждал откуда-то помощи. Это меня насторожило. Если бы в этих краях была еще одна большая армия, я бы знал. Шанс на то, что я пока не получил важную информацию, все-таки оставался. Время сейчас бурное, разные племена шастают туда-сюда по планете. Вдруг объявились какие-нибудь народы гор или пустынь, готовые сразиться с народами моря?

К Алалаху мы подошли во второй половине дня. Ворота были закрыты. Никто не вышел нам навстречу, не предложил решить вопрос мирно. На стенах и башнях, как обычно, толпились воины и другие горожане. Сдаваться они не собирались. Я тоже не собирался прощать им такую борзость.

Собрав командиров отрядов, объявил:

— Располагайтесь вокруг города и ведите себя спокойно, будто мы собираемся осаждать долго и нудно. Когда стемнеет, оставьте только самые необходимые костры. Все остальные затушить и в темноте перенести лестницы поближе к городским стенам.

Лестницы мы заготовили на двух предыдущих привалах, когда стало понятно, что мимо Алалаха без шуток не пройдем.

— Штурмовать будем ночью? — спросил Пандорос, малость подрастерявший гонор после разгрома каркемишцами.

— Нет, — ответил я. — Между волком и собакой.

Это выражение очень нравилось моим воинам. Часами они пользуются редко, хотя в каждом городе есть солнечные. Обычно солнечные часы при храмах, потому что более-менее точное время нужно знать только жрецам. Всем остальным хватает ночи и дня, который делится на две части — до полудня и после. Благодарямне, у них появились утренние сумерки — время между волком и собакой. Как это выражение прорвется через века и приживется у римлян, а потом у французов, пусть гадают историки.

Глава 94

Ночью случилась морось. Назвать дождем это реденькое, невзрачное и непродолжительное влагоизлияние у меня не поворачивался язык. У нее был один плюс — прибила пыль. Все-таки приятнее идти, когда не першит в носу и горле. От моего шатра до линии атаки метров пятьсот. Видимость пока плохая. Шагаю осторожно, стараюсь не наступать на кожаные мешки и бурдюки, оставленные воинами, которые уже подошли ближе к стенам, ждут сигнал. Стоят группами. Уже не строго по племенному принципу, а, скорее, по боевому родству, с кем уже ходил на штурм, на кого надеешься, как на себя. Еще пара походов — и превратятся в одно племя.

Небо начинает сереть. Уже можно различить стены и башни. Я останавливаюсь перед ахейцем лет тридцати пяти. В сумерках его лицо кажется серым, как у мертвеца, пролежавшего пару дней в холодную погоду. Вроде бы он из первого призыва, но могу и перепутать.