Буторин схватился было за ручку, но Шелестов оттолкнул его.

— Куда? А если у коменданта пулемет на столе?

— Да тут и автомата хватит, — проговорил Сосновский.

— Тем более. — Медлить было нельзя, посему Шелестов отдал приказ: — Действуем так. Первыми врываемся я и Буторин, сразу падаем на пол и, если успеем, стреляем по сторонам. Не имея пулемета, у стола в центре комендант, Калач и бургомистр стоять не будут. От двери сразу открывают огонь Коган и Сосновский.

— А если в кабинете все же есть пулемет? — спросил Сосновский.

— Тогда нас всех распотрошат как куриц. У тебя есть другое предложение?

— Есть, командир.

Шелестов взглянул на Сосновского. Тот прошел к столу и взял с него бронзовую статуэтку, небольшой бюст фюрера великой Германии.

— Похожа на гранату?

Статуэтка имела продолговатую форму, и принять ее за гранату, особенно брошенную на пол, можно было вполне.

— Держи, командир. Авось, фюрер поможет нам.

— Неплохая задумка.

Шелестов взял статуэтку, кивнул Буторину, указал на дверь.

Капитан ударил по ней ногой.

Дверь распахнулась, из кабинета прозвучали два выстрела. Пули выбили щепки из дверной коробки.

Шелестов бросил статуэтку.

Внимание противника было отвлечено. Внутрь помещения прыгнули майор и Буторин, в проеме встали Сосновский и Коган. Прогремели выстрелы.

Гауптштурмфюрер Бонке получил три пули, упал на пол, вытянул руку в сторону стенда, за которым было спрятано золото. Калачу пуля попала в живот, в солнечное сплетение. Он заорал от боли, выронил пистолет и согнулся у стены. Бургомистр, очумевший от страха, с криком подался к окну.

Буторин и Сосновский выстрелили в него. Роденко выбил головой стекло и повис на подоконнике.

К нему подошел Коган и констатировал:

— Готов.

— Бонке тоже мертв, — сказал Буторин.

Калач был еще жив.

С ним сблизились Шелестов и Коган.

Майор ногой отбросил пистолет полицая и сказал:

— Ну, здравствуй, сволочь. Достали мы тебя!

Калач, превозмогая жуткую боль, прошипел:

— Радуешься? Ну-ну. Только осталось ли у тебя время на это? Да и чему радоваться? Тому, что завалил самого Калача? А мне, знаешь ли, по хрену все. Я славно погулял на своем веку и особенно при немцах. Ты же наверняка знаешь, как я лично валил таких, как ты, стрелял ваших жен, матерей, детей. А огненный шабаш в Лозе! Слышал бы ты, как кричали деревенские, когда я поджег сарай.

Шелестов побледнел и проговорил сквозь зубы:

— Откуда такие нелюди берутся? Ты надеялся умереть легкой смертью? Уже подыхаешь, испытывая страшную боль, но я еще добавлю. — Майор выстрелил в промежность карателя, затем в колени.

Калач взревел, глаза его полезли из орбит.

— Жаль, что ничего большего я не могу для тебя, Калач, сделать.

— Командир, эсэсовец руку тянул к стенду.