Астрель оказалась ровно такой, какой она ее себе воображала три года назад: белые башни, пробивающие небесную твердь, алые, золотые, зелёные нити вьюнка, обнимающие снеговую белизну колонн, холодный и гулкий мрамор пола, по которому ступают сливки ученического сообщества. Бесчисленные сады, выплескивающиеся разноцветной цветочной пеной на белый камень улиц, домов, на поля и перелески, разбегающиеся цепью любимых Примулом роз по всей Варде. Беседки, скамейки, веранды, свитые методом арбоскульптуры, вызывающе нагие посередине площадей, обнимающие сетью фонтаны, накрытые зелёным шатром виноградных лоз… Здесь бы не просто красиво.

Здесь было фантастически.

Сердце у Ясмин колотилось в предчувствии радости.

Возможно, ее поселят в одной комнате с девочкой из другого Тотема или разрешат завести ручную розу. Мастер не разрешила. Сказала, что это предел человеческой нечистоплотности и приговор истинному биоискусству.

Гулкие коридоры научного ведомства, которое, повинуюсь наитию, выбрала Ясмин, легли необъятной рельефной хризантемой зданий, таивших в себе перепутанные коридоры, лестницы, уходящие в никуда или оканчивающиеся тупиком, тысячей дверей, открыв которые, можно было попасть в кирпичную кладку.

Тысячи и тысячи тысяч растений, половине которых Ясмин даже не знала названия, цвели по семи этажам ведомства, пролегали длинным канатами стеблей из здания в здание, опутывали внутренние дворы и лаборатории. Мастер ей объяснила:

— Раз в год проводят чистку, обрубают, рассаживают, суют обратно в кадки, а через какой-нибудь жалкий месяц здесь все то же самое. Иногда случаются неудачные переопыления, как с земляничным колокольчиком, или Полигонум Конволвинус, который состыковался с личинками цикад — бедствие семисотого года, тебе, наверное, тогда и пяти не было?

— Не было, — подтвердила Ясмин, не переставая крутить головой.

— Ох и повезло тебе, а меня едва не сожрали, — усмехнулась мастер. — Полигонум расползся по всем этажам и лежал садовым шлангом, прикидывался безопасным, мы ещё радовались, что мошек стало поменьше. Рано радовались. Сообразили кто, когда тот начал водопровод подтачивать. Насилу сняли, пришлось рубить его на куски, как говядину на блюде…

Пыльные, захламлённые флорой, коридоры утекали в никуда, разветвляясь на мелкие проходы и перемычки, дробясь на залы и комнатки — такие же захламлённые и тёмные, с окнами, заставленными и заросшими цветами, и понять, где они и есть ли здесь хоть единый живой человек, было невозможно.

Пара коридорных окон выходила в соседнее окно соседнего же коридора, и выйти в него было вдвое проще, чем найти этот соседний коридор, не пользуясь оконной подсказкой.