Да, блин, что я опять сделала?!"

"Не сказать, что Лукьянов меня достал за прошедшее время, но ворчуном он стал знатным. Понимаю, что причина не во мне, а в его бараньем упорстве и полном нежелании мириться с Никой и видеть все со стороны, но тем не менее весь гнев приходится на меня. И это определенно удручает.

— Ну что опять?

— Двадцать пять. Что это? — указывает взглядом на чулки. Блиииииин!

— Твои операционные чулки.

— И?! Какого хрена они розовые?!

— Ну, видимо, я их постирала с чем-то розовым, и они из белых превратились в розовые.

— А на хера ты вообще их стирала?

— Чтобы ты был чистеньким.

— Лучше я буду грязным, но не пидарасом. Купи мне завтра новые.

— Почему завтра?

— Потому что мне через два дня надо удалять стент.

— Точно, забыла, — виновато произношу я. — Поскорее бы освободить твоего славного молодца от стентовых оков. И еще бы других послушать, например, свою дочь. И… тварь. Которая сука. Ладно, ладно, не злись. Пойду-ка я в спальню, а то что-то хреново себя чувствую.

Когда я сбегала от очередного психоза Богдана, я не думала, что напророчу нам реальную болезнь. Мы слегли. Конкретно. Оба. Не припомню, когда в последний раз так болела. Кажется, никогда. Надо отдать должное Лукьянову. Он, при наличии еще и стента в драгоценном органе, чувствовал себя еще хуже, но не играл в мужика с «37,2». Доктора и мистера «заботливость» играл именно он. Однако это все не исключает того, что нам все равно хреново, хоть Лукьянов всячески старается показать, что это не так.

— Мне кажется, мы все-таки умираем, — еле слышно произнесла я.

— Это всего лишь ангина. Скоро полегчает.

— Не легчает. Уже жопа вся болит от уколов, а улучшений нет. Мы точно умираем. И думаю это неспроста. Это кара нам обоим.

— Стесняюсь спросить, но все же рискну. За что?

— За то, что мы живем с тобой в греху. Или в грехе. Не знаю, как правильно.

— А говоришь умираешь. Грешница, — усмехаясь, произносит Лукьянов и тут же заходится в кашле.

— Ну ладно, не за это, а за то, что ты за месяц так и не смог нормально поговорить с Ярославом и понять свою дочь. Ты упрямый баран, Богдан. Это тебе знак помириться с ней.

— Я не умираю. И мириться с этим не собираюсь. Ты, я смотрю, говоришь уже бодрее.

— Да не с чем там мириться, — собираюсь с силами и присаживаюсь на кровать. Обхватываю обеими ладонями его щеки.

— Не мстит он тебе, понимаешь? Не мстит. Ну не будь ты таким упрямым козлом! — на последней фразе я конкретно взрываюсь, несмотря на сильную боль в горле.

— Ты точно больна и умираешь?!

— Ну, пожалуйста, — игнорирую его слова. — Ради меня, поговори с ними нормально. Помирись. Прошу тебя. Если не сделаешь этого, я пойму, что я для тебя пустое место. И уйду. Обещаю.

— О, пошли угрозы?

— Простая констатация.