Словосочетание «врачебная ошибка» было простым набором слов, который никак не вязался с Ниной и ее лицом на подушке. Эти слова повторяли на все лады, а вот слабый аромат коньяка, который он унюхал перед тем, как за Ниной закрылась дверь операционной, стыдливо замалчивался, словно его и не было вовсе.

Это не был запах вчерашнего перегара, банальный, грубый, перебродивший. Нет, от врача, который деловито кивнул ему перед тем, как вскрыть Нине череп, пахло смесью карамели, чернослива, ванили, абрикоса и апельсина. Сам он любил коньяк в прошлой жизни, которая закончилась с поставленным Нине диагнозом, он вечерами частенько плескал в широкий бокал на два пальца ароматной жидкости, чтобы потом неспешно катать ее на языке, чувствуя, как сбегает по горлу горячая дорожка.

И на какое-то мгновение вдруг почувствовал себя снова в кресле перед камином, где трещит огонь, держащим у носа бокал с коньяком. И лимон на блюдечке представил тоже, а еще маленький кусочек горького шоколада, который он, впрочем, никогда не ел. Шоколад доставался Нине.

Морок развеялся быстро. Никакого камина не было, и безмятежного счастья семейных вечеров, в которых все еще здоровы, не существовало тоже, и аромат карамели с ванилью растаял в воздухе, безжалостно вытесненный больничными запахами лекарств, хлорки и горя.

И стоя перед закрывшейся перед носом дверью, которая отрезала от него Нину, а вместе с ним и всю их прошлую жизнь, он вдруг осознал, что завотделением пил коньяк не вчера, а сегодня, только что, перед самой операцией, и что делать ее он пошел пьяный."

"К своей чести, он пытался это остановить. Он куда-то бежал, куда-то звонил, хватал за руки сестер, добился встречи с Мефистофелем, унижался, умолял, требовал остановить операцию или заменить хирурга, угрожал и снова просил, пока его не вывели на улицу и не запретили возвращаться, пока он не успокоится.

– Операция будет идти часа четыре, а то и все пять. После нее ваша жена будет спать, так что увидеть ее в реанимации у вас все равно не получится, – сказали ему. – Пожалуйста, идите домой, успокойтесь и поспите. Можете прийти вечером, а лучше позвоните. И не устраивайте сцен, мы понимаем, что вы волнуетесь, но всему есть предел, а наш заведующий – прекрасный врач, доктор от Бога, и он никак не может быть пьян, потому что вообще не пьет.

Вот уже больше шести лет он не мог простить себе, что позволил себя уговорить. Тогда он действительно пошел домой, зачерпывая по дороге снег с грязных сугробов и растирая им лицо. По дороге в свое съемное жилье он зашел в магазин и купил шкалик коньяка, чтобы стереть из памяти учуянный утром аромат, выбить клин клином.

Пойло, которое он купил, не пахло ни ванилью, ни абрикосами, ни апельсином. Оно пахло спиртом и, пожалуй, как и положено коньяку – клопами.