В этой монотонности крылось что-то невообразимо страшное, ужаснее изначального диагноза, нечеловеческих усилий, с которыми удалось выбить квоту на операцию в Москве, продажи всего и вся, чтобы хватило денег на послеоперационный уход и лекарства, и на его жизнь в Москве тоже. Разумеется, он бросил все и поехал вместе с Ниной, потому что не мог себе представить, что посмеет оставить ее наедине со всем этим ужасом.

Он снял квартиру рядом с клиникой и каждый день в восемь утра уже был рядом, в ее палате. Держал за руку, успокаивал, утешал, подбадривал, держал тазик, когда ее рвало от химиотерапии, покупал лимоны и газированную воду, кормил с ложечки сваренным ночью куриным бульоном.

Соседки по палате заверили, что бульон должен быть обязательно из петуха, потому что его целебные свойства превышали сомнительные достоинства бульона из курицы или, упаси господи, бройлерных окорочков. Он мотался на рынок, расположенный в трех трамвайных остановках, покупал этого самого петуха, а еще разных трав и кореньев, чтобы бульон был ароматный и Нина поела хоть немного, потому что есть она тогда совсем не могла.

В те дни они еще надеялись на чудо, потому что им твердили, что операция возможна и решит все проблемы. Вот только для того, чтобы ее сделать, нужно было дождаться улучшения каких-то там показателей, а они зависели от химиотерапии и иммунитета, а еще от веса, и потому бульон из петуха был действительно очень важен. И он варил его, добиваясь исключительной прозрачности.

Нина тоже становилась все прозрачнее, под ее голубоватой кожей, казалось, были видны все сосудики и даже клетки. Она таяла, и ночами, сварив бульон, он лежал без сна и молился, чтобы она дожила до спасительной операции.

И Нина его не подвела – дожила. Несмотря на постоянную тошноту, а еще страх, который был нераздельной частью ее диагноза, несмотря на мучившую ее непрерывно головную боль, которая почти не снималась никакими таблетками, она тогда была оживленной и веселой, часто смеялась и любила мечтать о том, как поправится и они обязательно поедут на море.

Знающие люди говорили ему, что нужно настоять, чтобы операцию делал главный врач – персонал за глаза звал его Мефистофелем.

Но почему-то ему было страшновато доверять мозг Нины немолодому уже человеку. Гораздо надежнее казался молодой заведующий отделением, приходившийся Мефистофелю зятем. Это была звезда, восходящая над горизонтом и обещающая затмить своего учителя. Нина его обожала до почитания и заставила мужа прямо попроситься на операцию именно к нему.

С тех пор прошло шесть лет, и не было ни дня, чтобы он не пожалел о том, что послушался и пошел на этот разговор. Разговор, результатом которого стала трагедия.