Очаровательно улыбается в ответ!

Даже я перестаю с ней быть строгой, когда она так делает.

И кое-кто это знает! Пользуется совершенно сознательно, между прочим!

И вот я смотрю на них. Таких одинаково нашкодивших и совсем не раскаивающихся. С такими одинаковыми улыбками на все лицо!

Это же почти зеркало. Просто маленькая копия рядом с большим оригиналом!

Кажется, и Ира Олеговна это замечает.

Растерянно переводит глаза с одного на другую.

— Так мы оставим его? Он холоооосый!

Марточка тянет Иру Олеговну за юбку.

— Тебе пора пить молоко и готовиться ко сну, — все еще растерянно моргая, сообщает Ира Олеговна.

 — А вы, Филипп…

— А я бы очень хотел переговорить с вами. Наедине.

Фил тут же становится собранным. Деловым. И мне это не нравится! Чувствую, разговор пойдет о нашей дочери!

Глава 22

Фил.

— Ирина Олеговна. Я хотел бы увидеть документы Марты. Мы с вами договаривались.

— Простите, Филипп Станиславович. Документы до сих пор в столице на девочку. К тому же… Вы должны понимать.

Она поджимает губы. Становится суровой. Разговаривает со мной так, как стоило бы говорить с одним из ее воспитанников.

Черт.

Даже усмехаюсь где-то внутри.

Как машиной времени переносит меня в прошлое.

Только вот, надо признать, детям здесь повезло больше. В нашем детдоме уютом и не пахло!

Впрочем, откуда мне это знать?

Возможно, директрисса этого заведения просто надевает маску. Перед дорогим спонсором.

А как живут в детcких домах на самом деле, мне прекрасно известно!

Черт знает, что происходит внутри. Но стоило мне впервые заглянуть в эти огромные серебрянные глаза малышки… Как все внутри просто перевернулось!

Они такие чистые.

Такие наивные. И светятся таким восторгом, когда она на меня смотрит!

И я не хочу. Не хочу, чтобы эта девочка растеряла всю свою радость! Чтобы наивность ушла из ее, таких чистых, таких распахнутых всему миру глазенок!

А кому, как не мне, знать, как быстро она уходит? Что делали с девочками в детских домах! Даже думать об этом не хочу!

Челюсти и кулаки сжимаются сами по себе.

— Ирина Олеговна. Мы с вами договаривались.

— Вы должны понимать, Филипп Станиславович.

Вздыхает. Смотрит на меня холодно.

Отстраненно.

— Я и без того нарушила ради вас правила. Отпустила с Вами ребенка, хоть вы ей никто. Не родственник, — добавляет, глядя на мою резко взлетевшую вверх бровь.

Никто? Так меня давно не называли! Со времен того самого детдомовского детства и почти нищенской юности!

— И я пошла на это лишь потому, что, на мой взгляд, хорошо вас знаю. Я вижу, как вы прониклись девочкой и знаю, как вы заботитесь о детях. Искренне. Не напоказ. Но вы должны понимать. Я пошла вам навстречу.