Грехов попытался представить вмешательство серого призрака при нападении гравистрелка (какова тогда его мощь?!), но как раз наступил один из периодов «сна на ходу», когда ему начинали грезиться странные смазанные картины, — влияние излучения паутин, как говорил Молчанов, — и некоторое время пришлось провести в борьбе с забытьем. На каждого из них излучение, очевидно, действовало по-разному. «Хорошо бы сравнить ощущения…» — подумал он мимолетно.

В черте корабля сработали какие-то таинственные механизмы, по периметру вокруг его башни замелькали ярчайшие факелы сине-зеленого пламени, искажающие каждый раз контуры звездолета.

Через несколько минут вспышки прекратились. Приборы бесстрастно зафиксировали появление и убыль ионизации, пляску электромагнитных полей.

Грехов привычно отметил время и, размышляя, тихо сказал:

— Не могу понять одного — почему на планету, жизнь которой не разгадана, присутствие разума на которой еще никем не доказано, послали отряд коммуникаторов? С кем они собирались устанавливать контакт? С паутинами? С любопытниками?

— С пластунами, — пробормотал Диего Вирт. — Или с серыми призраками.

Не все ли равно?..

— Шутник, — посмотрел на него Грехов.

— Да, в этом вы правы, — вздохнул Молчанов, и узкое морщинистое лицо его помрачнело. — С посылом коммуникаторов поторопились. Но в данный момент это уже не вина, а скорее наша беда. На Станции в то время было слишком много горячих голов…

— Горячие головы… — по-стариковски пробормотал Сташевский, глядя на ровную колонну корабля. — Горячие головы… Раньше говорили: сколько голов — столько умов, но первых всегда больше. Полное совпадение с действительностью…

В кабине наступила относительная тишина.

Но разве сравнить эту живую пульсирующую тишину с невыразимо холодной и глубокой тишиной целой планеты? Небывалой тишиной, казалось бы, абсолютно мертвого мира. Как понять ее, с чем сравнить? Как увязать ее с тем, что мир этот не мертв, что он жив и жив активно? Спустившись со Станции, они из великанов, обозревающих всю планету единым взглядом, превратились в муравьев, ползающих по огромному механизму неизвестного назначения, муравьев, не способных понять отдельные движения шестерен, пружин и колес и объединить их в понятии механизма. Как можно было говорить о контакте, не поняв, с кем и как его устанавливать?

— Парадокс, — вслух сказал Грехов.

Никто ему не ответил.

— Паутины, — предупредил Диего. — Что-то много их сегодня.

Грехов поднял голову — паутина уже накрывала танк слабой сетчатой тенью — и, почувствовав болезненный толчок в висках, перестал видеть свет."

"На какую-то долю секунды он ощутил бег времени. Нет, не бег — сжатую пружину времени. Бездну сжатого до невероятных пределов времени.