– Но играть со мной, – он намеренно делает паузу, чтобы я осознала всю серьезность его слов, – не стоит, поняла?

– Подруга попросила подменить ее! Все вышло случайно, – мой голос начинает дрожать. Становится тише. Понимаю, что вот-вот расплачусь.

Внутри все так же уживаются тревога и надежда. Они сражаются в какой-то невидимой битве, перетягивая на себя одеяло.

Каждый раз, когда оно оказывается на той или иной половине, меня швыряет из крайности в крайность: я то боюсь до ужаса, то верю в адекватность отца своего ребенка.

Кажется, вот прямо сейчас он возьмет себя в руки, успокоится и поймет, какие глупости произносит.

– Тебе самой не надоело?

Поджимаю губы. Меня замучили его постоянные подозрения.

– Сначала на свадьбу ко мне приперлась, теперь это! И я должен поверить в твои слова? Должен поверить?

В ответ не издаю ни звука. Если бы Мирон только знал, если бы только смог открыть, наконец, свои слепые глаза… Глаза, в которых я тону прямо сейчас, потому что нет возможности от них оторваться.

– Ты только посмотри на себя, – мужчина подходит совсем близко, и я чувствую его приближение своей кожей.

Сильное тело, что неумолимо движется на меня, заставляет все нутро трепетать.

Жесткий настойчивый палец ложится на мои губы. Он проходит по ним сначала несильно, а потом нажимает, беспощадно размазывая алую до безобразия помаду.

– Посмотри, – снова призывает Мирон, но уже тише, будто успокаивается от того, что делает."

"Эмоцию бьют через край.

Если раньше мне удавалось хоть как-то удержать их в сосуде собственного тела, то теперь внезапно внутри взорвалась мощная химическая реакция, точно кто-то ради забавы бросил мятный ментос в колу.

Я начинаю плакать. Образ мужчины, что стоит передо мной, неумолимо утекает в реке слез.

Плач заставляет Мирона выругаться. Кажется, его раздражает мой рев.

Но я ничего не могу с собой поделать. Мне обидно и страшно и вообще… я люблю этого человека! Люблю до боли в сердце, до бабочек в животе, которые за время нашей разлуки практически умерли, но сейчас все еще цепляются за жизнь, едва шевеля крылышками.

Я давно так не плакала. Не позволяла себе. Но теперь меня накрыла настоящая истерика.

Рыдания, почуяв мою слабину, хлынули наружу откуда-то из глубин моей души.

Не знаю, сколько времени проходит прежде, чем Богданов произносит:

– Поехали. Я отвезу тебя домой.

Его голос, кажется, стал мягче. Я отчетливо слышу нотки заботы, которых минутами ранее не было и в помине.

– У у у м-меня р-работа, – запинаясь от собственного плача мычу себе под нос я.

– Этот вопрос я решу, – лаконичный, четкий ответ. И я, почему-то не сомневаюсь в том, что так и будет. Как он сказал.

Мирон открывает дверь, приглашая меня пройти вперед. Я слушаюсь.