Тот встретил его на пороге и в дом не пригласил.

— Чего надо, Петраков? — были его первые слова.

Петр Аркадьевич снял шапку, и, сминая ее в ладони, непривычным и неожиданным для себя самого просительны тоном, начал говорить:

— Дочка у меня болеет, помрет скоро. Вылечил бы ты ее, а уж я в оплате не поскуплюсь.

— Что же, и мельницу отдашь? — ехидно спросил колдун, острым черным взглядом будто пригвоздив мельника к земле.

— Мельницу?! — аж задохнулся от возмущения мельник и тут же сник, вспомнив о дочке, — на что она мне без Нюры? Забирай.

Колдун, продолжая сверлить его взглядом, хмыкнул:

— Людишки никогда не меняются.

Все равно ведь помирать придется, не сейчас, так через двадцать — тридцать лет, какая разница? Не о дочке ты думаешь, мельник, о себе. Мол, лишь бы она раньше меня не умерла, а там что с ней будет, тебе наплевать. И согласишься ты на мое предложение, зная, зная, что проклянет ваш Бог твою дочь после моего излечения. Но тебе все равно, лишь бы сейчас тебе хорошо было. Все вы такие…

Колдун презрительно поморщился, а потом вдруг как крикнет злобно:

— На кой мне твоя мельница сдалась, дурак старый? Неужто я муку молоть буду?"

"И вдруг зашелся утробным, лающим, и в то же время напоминающим кваканье жабы смехом, вытирая выступившие на глазах слезы.

Видно, уж больно забавным ему показалось предположение, что он станет молоть муку. Потом успокоился, опять остро глянул на Петра Аркадьевича, и презрительно процедил сквозь зубы:

— Это была проверка твоей готовности. А уговоримся с тобой так. Если вылечу твою дочку, отдашь мне ее в услужение на три года.

— Может, все же деньгами возьмешь? — устрашился такого варианта отец.

— Или так или никак.

Сейчас иди отсюда. Надумаешь, приводи Нюрку. Нет — твой выбор, твоя и ответственность, мне без разницы. Только, куда ты денешься…

Колдун махнул рукой и, развернувшись, ушел в избу, захлопнув за собой дверь. А Петр Аркадьевич в невеселых раздумьях тоже поплелся домой.

Все ночь он не спал, слушая надрывный кашель дочери и то и дело вскакивая, чтобы вытереть идущую у нее из горла кровь. А утром, очнувшись от забытья, бухнулся на колени перед старыми, темными образами в углу, все прощения просил и помощи. Но лики смотрели на него из темноты, казалось, безразлично, словно повторяя слова колдуна: ""Твой выбор, Петр, твоя и ответственность.

Как решишь, так и будет"". Тогда встал он с колен, собрал свою Нюру, уложил в телегу — легкую, как пушинку, и повез к колдуну.

Не обманул колдун, вылечил дочку, как совсем и не болела. И стала она служить у колдуна. Домой приходила иногда, Петр Аркадьевич спрашивал, отвечала: стираю, убираюсь, еду готовлю.

— И всё? — грозным голосом вопрошал отец.

— И всё, батюшка, — опустив глаза, неизменно отвечала дочь.