Да и причина, которой я в момент помутнения оправдывал свои посягательства, дескать, проверю теорию Ильи, — ложь, чтобы успокоить совесть. Я хотел Юлю трахнуть. Под эти ее «Сергей», и умоляющее «Еще». Чувствую себя извращенцем, потому что не должна двадцатилетняя девчонка так возбуждать мужчину моего возраста, и не должен я хотеть делать с ней все те вещи, которые яркими кадрами продолжают вспыхивать у меня в голове: как она на четвереньках принимает мой член сзади; истекает подо мной потом, царапая спину; стоя на коленях, глотает мою сперму. Но проблема в том, что она возбуждает меня настолько, что мне сложно с собой справиться, хотя я думал, что все инстинкты я давно мозгам подчинил.

В Лондоне и, правда, проще. Проще быть отцом, созваниваясь с сыном дважды в неделю, верным любовником, трижды в неделю занимаясь сексом в Мадиной, и контролировать свою жизнь тоже в разы проще. И точно в английском меню нет того калейдоскопа эмоций, которые я испытываю в данный момент: непроходящее возбуждение от эха Юлиных стонов, упругости ее кожи и запаха; злость на себя за то, что дал слабину, тронув то, что трогать права не имел; вина перед сыном, что посмел прикоснуться к его девушке; и совершенно незнакомое гадливое чувство от того, что вызвал у девчонки слезы.

Я не знаток женских душ, но сейчас уверен: оте смущение и растерянность, которые были написаны у нее на лице, когда я ее отпустил, не были наигранными. И такое поведение снова выбивается из образа рязанки, который я себе нарисовал: расчетливой и меркантильной. Такая беззащитность была в ее глазах…Ну не сыграть такого, черт, не сыграть. Да и не пыталась она меня соблазнить. Слишком часто меня соблазняли, чтобы я не смог отличить фальшь от искренности. Девчонка меня хотела.

Одно хорошо — что все-таки сдержался. Значит, не окончательно потерял контроль. Думай, Серега, думай, что делать сейчас. Ты же сыну своему сердце мог разбить. Одно дело свадьбу расстроить, но невесте в трусы залезть — так и враги не поступают. Завтра Диму из больницы выписывают и нужно что-то решать.

Конечно, рассказать сыну, что пока он лежал в больнице я чуть на кухонной столешнице девушку его не трахнул, решило бы проблему с расстройством свадьбы, но кем тогда я буду? Сам к девчонке ведь полез, а мог просто уйти. Да и сына из-за такого поступка могу потерять. Я бы такое сам вряд ли бы простил.

А потому я решаю пустить все на самотек. Пусть съезжают, если хотят. Надо уметь вовремя остановиться — я и так столько дров наломал, что годами не разгрузить.

Чувство вины заставляет меня изменить маршрут: я разворачиваюсь на светофоре и еду к сыну в больницу.

— Привет, пап, — Дима поднимается с кровати и улыбается, и мне стоит усилий продолжать смотреть ему в глаза.