Как он тогда был поспешен! Как глуп, как неистов!

Греков подкрался сзади, взял Маргариту за плечи и прижался к шее губами. Она вздрогнула и под его ладонями пошла волной мелкого озноба. Первая пуговка – у седьмого шейного – далась с трудом. Вторая – легче. Начиная с третьей хрусталики подчинялись живо, без сопротивления, будто не видя смысла противостоять неизбежному.

– Мужчины предпочитают их рвать. – Марго все еще пыталась показать острые зубки.

– Ну нет, – прошептал Греков, целуя спину под следующей уступившей пуговкой, – я буду любить каждую.

Я слишком долго ждал…

Рояль ходил ходуном, издавая звуки раненого зверя. В кромешной темноте никто не видел стыда, которым горел красный лак на его древесине. Никто не замечал гримас, которыми инструмент выражал сожаление. Или сочувствие. Или восторг. Никто не слышал шлепков из набора полутонов, которые хлестали словно пощечины. К конфузу фортепиано присоединились два ряда стульев, принявших на себя груз внезапного адюльтера. Ломаясь под тяжестью страсти, кресла падали ниц, задирая тощие беспомощные ножки. Тяжелая ткань, накинутая на них сверху, складками сползала на пол, невольно выстилая ложе случайным любовникам.

Черный целомудренный бархат впитывал капли пота, слез и бесстыжие белые пятна, к коим оказался не готов, будучи благородной материей для обрамления спектаклей совершенно другого рода.

Кульминацией драмы стала вспышка, озарившая место преступления мгновенно и вероломно. Какой-то монтажник включил свет и отпрянул, не успев осознать увиденное.

– Вы это… Извиняйте. Рояль нужно обратно. На сцену.

Греков поспешно натянул брюки и начал помогать Марго застегивать чертовы пуговицы.

На этот раз мелкие хрусталики противились изо всех сил, будто мстя охотнику за свою поспешную жертвенность. Маргарите пришлось распустить волосы, чтобы прикрыть наготу фарфоровой спины.

К монтажнику подсоединились еще двое мужиков, нагло рассматривающих потревоженную парочку. Они уперлись в попу рояля и покатили его, пережившего пубертатный сексуальный стресс, в сторону сцены, чтобы передать непорочному пианисту и благопристойной публике.

Маргарита, изогнувшись виолончелью и заломив руки, пыталась справиться с пуговками на спине.

Греков сидел на перевернутом боком стуле и вытирал носовым платком крупные капли пота со лба. При ярком свете потолочных софитов помещение приобрело форму и цвет. Впереди, возле выхода, висела массивная портьера, пахнущая пылью и гримом. Писателю явственно показалось, что за ней, бестелесная и невесомая, все это время стояла Мира. Переминалась с ноги на ногу. Теребила белый платок. Утирала слезы с пушистых ресниц.