Его слова, словно яд, обволакивают меня и душат дымной, навязчивой настойчивостью.

Он нащупывает что-то у своих ног. Мгновение спустя бросает мне коробку.

— Подарок. — Говорит отец.

Низ моего желудка вываливается наружу.

— Не пойми меня неправильно. Это не из-за наследства. — Я практически слышу его шипение, как будто змея внутри выходит поиграть. — Это для твоего же блага. Я не хочу, чтобы ты разрушил жизнь какой-нибудь девушки так же легко, как свою собственную.

Моя грудь вздымается и опускается.

Коробка с презервативами остается у меня на коленях, проникая сквозь джинсы к коже.

— Ты никогда не сможешь получить то, что хочешь, Зейн. — Шепчет отец. — Эти девчонки в Redwood Prep могут быть ослеплены твоей внешностью и талантом, но здравомыслящая женщина увидит тебя насквозь — безответственного и ненадежного. — Он упирается пальцем, мозолистым от многолетней игры на гитаре, в коробку. — Так что тебе лучше постараться свести к минимуму последствия своих необдуманных поступков.

Безумный смех бьётся в моей груди и пытается вырваться изо рта. Кажется, будто невидимая рука схватила моё сердце и сильно сжала.

Смаргиваю сердитые слёзы, застилающие глаза. Папа неправильно истолкует это. Он подумает, что я плачу, потому что мне больно, а на самом деле я плачу, потому что другой вариант — задушить его.

Я выбегаю из машины, и презервативы падают на землю.

Рон поднимает их и протягивает мне.

Хватаю коробку и бросаю её в машину. Серебристые упаковки вылетают из крышки и разлетаются над головой отца, как конфетти.

Глаза отца расширяются от шока, и он отбивает латекс грубыми, бешеными движениями.

Смотреть на это приятно.

Так приятно, что я понимаю, что хочу большего.

Больше этого шока в его глазах.

Больше ощущения победы.

Мои губы кривятся в знак мрачной уверенности, и я наклоняюсь к машине, чтобы сказать через окно.

— Ты прав, папа. Я тот самый сын, который срывается с катушек, не заботясь о последствиях.

— Я покажу тебе, каково это, когда я выхожу из себя.

Иду в дом с новой решимостью.

Папа считает меня неудачником.

Всем нравятся аутсайдеры.

Пришло время показать папе, какой ад может обрушить на его королевство кто-то вроде меня.

Я ненавижу похороны.

Они напоминают мне о ней.

То, как рыдала её мать, отказываясь позволить работникам кладбища опустить гроб в землю.

Как плакали её сестры, беззвучные слёзы катились по их лицам.

Как никто не пришёл.

Она умерла в одиночестве.

И всем было наплевать.

Всем, кроме репортеров.

Журналисты, которых приходилось сдерживать полицейской лентой и знаками «не переходить дорогу».

Шакалы, пирующие на нашей боли.

Стервятники с тушей.

Эксплуататоры даже в смерти.

Я смотрю на травянистый холмик, где покоится мать Каденс.