Кто к нам пожаловал, я догадывалась, но почему не может войти…

— Балда! — шлепнула я себя по лбу, забыв выпустить из руки еще один кубок.

Звон повторился. Все заслушались.

— Я ж этим мордам приказала дружить вечно и нерушимо! Ну вот они и того… послушались! Интересно, он их уговаривать будет объятия разжать или сразу за болгарку возьмется?

— Илоночка, — ласково раздалось за дверью. — Девочка моя, а что ты там делаешь, а-а-а?..

Врага нужно нейтрализовать и оглушить. Чем будем глушить? Можно тротилом, но опыта нет. Тротила тоже. Хорошо, тогда деморализуем?.

. Психически…

И я, собравшись с духом, заголосила:

Две последние строчки я выпевала вместе с аралёзами. Они тоскливо подвывали и искали у меня совесть. Та сама заслушалась, поэтому на левые посторонние призывы молчала, как рыба. Об лед. Вовне тоже воцарилось молчание, что позволило мне стырить еще пару ковчежцев, три медальона и одну диадему.

— Со-о-олнышко, — некоторое время спустя позвал оправившийся от культурного шока Иртихал. — Краса-авица моя…

Плохо подействовало, если он еще выговаривать такие слова может. Крепкий мужик.

Обычно ломаются сразу и дальше только нецензурно и с рукоприкладством. Надо ему повторить на «бис»!

спела я с душевным надрывом под аккомпанемент аралёзов.

На мое художественное (от слова «худо») исполнение вылез уже дядя и очень обиделся.

Скелет потряс пустой бутылью и показал щелчком по челюсти и разведением рук в стороны, что я его лишила удовольствия от опьянения, и как следствие, похмелья, по каковому поводу он шибко расстроен.

Мне в который раз стало стыдно, и я подмазала дядю иртихаловскими деликатесами вкупе с пивом.

Дядька подобрел и умелся обратно, подарив Илоночке от всей широкой души державу.

Мило так запустил. Мне. В голову. Какой добрый!

— Давай поговорим! — задушевно предложили за дверью. — Обсудим дела наши скорбные…

— Наглый плагиат! — прошипела я, громко сопя и не особо реагируя на вражеские призывы, потому что ковчежец в сумку не влезал по размеру.

— Илоночка, счастье мое, открой, и я буду любить тебя до конца твоей жизни! — надрывался Иртихал.

— Который наступит прямо сразу после открывания! — догадалась я и в отместку спела новую арию:

Тут зашевелился курган, и восстал скелет собаки.

Который доковылял до меня, преданно уставился в глаза и потер лапами то место, где по идее должны быть уши. Аралёзы терпеливо сносили мои звуковые издевательства и умело увеличивали зону поражения слуха для бога смерти. Воем.

После последней частушки минут пятнадцать нас никто не беспокоил. Видимо, Иртихал пил валерьянку и пустырник бочонками и отбегал в места не столь отдаленные, чтобы освободить место для следующей порции.