Внутри пахнет чистотой, высушенным на солнце бельём и чайным листом.

Складываю посуду в мойку, спросив взглядом разрешения, открываю воду, подставляю руки и принимаюсь за простую и понятную работу. Маша присаживается за стол у окна, подпирает кулаком подбородок и смотрит на меня. Её проницательный взгляд не даёт расслабиться ни на минуту – меня исследуют, препарируют, раскладывают на молекулы. Ловлю статную фигуру Маши краем глаза, и становится неловко. Будто под рентген встала, и сейчас всё моё нутро, как на ладони.

У меня немного опыта общения со взрослыми мудрыми женщинами, как и вообще с женщинами. Мамы не помню, бабушки или тётушек никогда не было, а жёны папиных партнёров всегда казались скучными и заносчивыми, все заботы которых – сплетни да бриллианты.

– Ты очень красивая девочка, – Маша протирает мягкой тряпочкой и без того чистый стол, поглядывая на меня. – Кириллу повезло такую красавицу заполучить.

– Думаете, для Кирилла Раевского заполучить хоть какую-то красавицу – большая проблема? – улыбаясь, вспоминаю мужа, и тепло в груди разливается.

Опасное ощущение, но ничего не могу с ним поделать.

– Скажем, не всякая красавица захотела бы быть с ним, – в её словах много скрытых смыслов, часть из которых я понимаю. – Ты, наверное, очень смелая девочка. Либо у тебя не было выбора.

– Какое тонкое замечание, – с губ срывается лёгкий смешок. Маша действительно очень проницательная, никуда не спрятаться.

– Кирюша – тяжёлый мальчик, – Маша грузно садится на стул, разравнивает складки на тряпочке, смотрит в окно.

– Мужчина он ещё более тяжёлый, – пожимаю плечами и выключаю воду.

Кирилл – слишком сложный, а ещё его фамилия, память об отце и кровавый след, который Олег Раевский оставил за собой в наследство сыновьям, – всё это не для каждой. Я ведь сама никогда бы по доброй воле не связалась с ним, но уж как вышло, теперь поздно.

Обо всём этом молчу. Эта информация и подробности нашего брака не для чужих ушей.

– Я Кирилла с рождения знаю. Когда-то он был мягким мальчиком, – в голосе проскальзывает нежность. – Сейчас в это очень трудно поверить, но Кирилл не всегда был таким жёстким.

– Я верю, – вспоминаю следы на его спине и рассказы про его отца и его методы воспитания.

Не знаю, почему эту, в сущности, чужую женщину вообще волнуют такие моменты, но я киваю. Да, ко мне Кирилл добр, хоть в большинстве своём закрыт в своей раковине, закован в броню, через которую пробиваются только плотское желание, страсть и забота. Но, как мне кажется, для Кирилла уже этого – много.

– У меня был сын, – говорит вдруг Маша, и взгляд её направлен внутрь себя. – Хороший был мальчик, мой Славик.

– Ему было всего девятнадцать, когда он решил, что очень крутой, способный свернуть горы.