– Девушка, дайте нам бутылку вон того вина, шоколадку с цельными орехами, два килограмма пряников, две ватрушки и пакет томатного сока. А, ещё минеральной воды бутылку.

– Да, пачку вон тех. Да любых, господи! – рявкает Кирилл, когда девушка начинает перечислять марки сигарет.

Она икает, хватает со стойки первую попавшуюся пачку и запихивает заказ в шелестящий синий пакет.

– Кирилл, ещё яблок, – говорю, и продавец без лишних слов взвешивает килограмм ярко-зелёных, наверняка ещё до оскомины кислых.

В машине Кирилл ловко продавливает ключами пробку, наливает вина в большую чашку, которая каким-то чудом оказалась в машине и протягивает мне.

С ним невозможно спорить, и я делаю глоток неожиданно вкусного вина, а Кирилл отламывает большую дольку шоколада, абсолютно молча, протягивает мне. Мы остановились чуть дальше от магазина, в небольшом чахлом перелеске, а за тонированными стёклами тишина и покой. Вино щекочет язык, царапает горло, а шоколад растекается во рту горьковатой сладостью.

– Иногда в таких крошечных затрапезных магазинчиках продают на удивление приличные продукты, – констатирует факт Кирилл и бросает в рот кусочек шоколада. Отхлёбывает прямо из пакета томатный сок, размашисто стирает кроваво-красные «усы», а взгляд его всё время блуждает по моему лицу. – Ты же услышала? Дима – мой брат. Двоюродный.

Делаю ещё один глоток вина, растягиваю паузу, но бесконечно она длиться не может.

– А это точно? В смысле, там не могло быть какого-то другого Димы? Ну, охранник какой-то или работник?

По взгляду тяжёлому понимаю, что нет, не могло.

– Вы с ним очень близки?

– Не так как с Захаром, но достаточно. Он почти ровесник моего Младшего, они дружат.

– Это очень плохо, – распахиваю рот, как умирающая рыба, глотаю спёртый воздух, а Кирилл нажимает на кнопку, опускает рядом со мной стекло. – Спасибо, душно очень.

– Мне надо понять, насколько всё плохо, – говорит, в голосе появляется сталь, но Кирилл тянется ко мне рукой, проводит костяшками пальцев по скуле, смягчая тот эффект, что производит на меня. – Это важно, Тина.

Я допиваю вино, ставлю чашку на торпедо, растираю озябшие ладони и говорю, глядя прямо перед собой, фокусируюсь на маленькой птичке, которая прыгает по автомобилю, что-то выискивая на поверхности металла:

– У меня есть подруга, её Катя зовут. Нам по восемнадцать было, поехали в ночной клуб, дурочки. Сами не знали, на что нарвёмся. Папа… он запрещал, а мне бунтовать хотелось. Ну, знаешь, как это бывает, когда в голове юношеский кисель, а почти ничего нельзя? Я сбежала, – признаюсь и тру губы нервным жестом, но они слишком онемевшие, едва шевелятся. – Это неважно, ты прости. Мысли путаются, я много лишнего говорю.