К вышивальщицам не подпускают посторонних, а приёмы и схемы передаются от мастериц к ученицам под строгим контролем особых герцогских чиновников, которые следят, чтоб эта важная государственная тайна не покинула пределы Тембриллии.

Девушек из Тембриллии любят брать в жёны. Они приносят с собой богатое и редкое приданное.

Я вздохнула и отвернулась от окна.

Что мне до телег? Мне не разрешили брать больше одного маленького сундучка. Сказали, там всё нужное дадут, а значит, ничего не понадобится.

Но я всё-таки упрямо засунула под тряпки самое дорогое, когда горничная ушла.

Солнце медленно всходило над кромкой деревьев. Велели быть готовой через час. Я не спала всю ночь.

Матушка так и не посылала за мной, и я решила собрать смелость в кулак и сама к ней отправиться – хотя бы, чтобы от нервозности перестать грызть ногти.

Лучше бы уехала, не прощаясь – так, может быть, у меня бы ещё оставались иллюзии, чтоб в этом месте по мне хоть кто-то будет скучать.

Герцогиня де Тремон, почти невесомая в белом полупрозрачном платье, сидела в резном кресле у окна и с отсутствующим видом смотрела куда-то в небо. Её тонкие хрупкие пальцы, унизанные перстнями, без её участия вязали какую-то изящную вещицу поблёскивающей золочёной ниткой. Серебряный крючок мелькал споро и монотонно, а я стояла в трёх шагах от матери, всё не решаясь прервать её задумчивости.

Наконец, я прочистила горло и глубоко вздохнула.

- Я… уезжаю, матушка!

Блик. Блик. Блик. Солнечные лучи мелькают на быстро движущемся кончике крючка.

- Вы ничего мне не скажете? – прошептала я, борясь с подступающими слезами. Всё утро борюсь с собой, чтоб не разреветься, как последняя дура. Но её молчание, кажется, последняя капля.

Разворачиваюсь на каблуках и бросаюсь бегом к двери.

Уже у самого выхода вдруг торможу, и у меня вырывается:

- Неужели же… неужели вы никогда не жалели, что всё так? Ведь я же ваша дочь. Ведь могло всё быть как-то по-другому?

Мне в спину несётся:

- Единственное, о чём я жалела в этой жизни, так это о том, что вышла замуж за твоего отца.

Сжимаюсь как от удара, оборачиваюсь. Крючок больше не мелькает. Платок валяется на полу, тонкая золочёная нить протянулась от рук матери, жалобно повиснув.

- Как я любила, Николь… ах, как я любила! Как была счастлива. Как мы были счастливы с моим Этьеном. Пока нас не поймали и не разлучили. Конюху не дозволено любить княжескую дочь. Его отправили матросом на какое-то рыболовное судно, меня – под венец… У меня не было сил бороться. И вот я каждый день, каждую ночь кляну себя за слабость. Нельзя быть слабой в этом мире, Николь! Никогда не позволяй себе быть слабой. Борись за тех, кого любишь. Иначе узнаешь, что такое – умирать заживо без надежды на спасение…

Кажется, она меня больше не видела.