Я знала отца таким, каким он стал после переезда в Канаду. За семнадцать лет его прошлое ни разу не нависало над нашей жизнью тревожной тенью. Зачем кому-то искать меня сейчас?

Газетная бумага смялась в моих пальцах. Боль прокралась в сердце, и я тщетно старалась не прогнуться под ее тяжестью. Горло перехватило, перед глазами все поплыло.

«Нет», – всхлипнула я, когда моя душа сжалась. И опять мною завладела тоска. Как же мне не хватало папы. Иногда я отказывалась верить в его смерть.

Порой мне казалось, что дней в больнице не было, я все еще ждала, что он войдет в дверь, поздоровается и отвезет меня домой.

Иногда мне даже казалось, что я видела его мельком в толпе людей или за окном какой-нибудь машины. Мои глаза обманывали меня, и сердце, казалось, переставало биться.

«Будь стойкой», – прошептал папин голос, и боль достигла своего предела.

Разбитая на осколки душа будто умоляла меня закричать, взорваться, наконец исторгнуть из себя страдание.

Я пошла в ванную. Включила воду, и из крана вырвалась холодная струя. Я долго споласкивала лицо, чтобы утихомирить, остудить горячую боль. Она разъедала меня изнутри.

Вскоре она заберет все: мою душу, мои глаза, даже мой голос.

Есть пять стадий принятия горя: первая – отрицание, отказ признать утрату, неспособность принять столь радикальное потрясение; остальные – гнев, торг, депрессия и, наконец, принятие.

Оно сидит за столом и смотрит, как ты ешь. Ты можешь сделать вид, что не замечаешь его, но оно тебя не оставляет. Время от времени оно что-то шепчет тебе. У него самый сладкий голос в мире, но это душераздирающая песня.

Страдание подстраивается под тебя, как живое существо. Живет в твоем молчании, мелькает в твоих кошмарах, зарывается во тьму и пускает корни.

Оно похоже на тебя больше, чем кто-либо. Страдание – это ты.

Я глубоко вздохнула, увидев в зеркале свое отражение. В покрасневших глазах таилась боль, которую я никак не могла изгнать. Но я продолжала оттеснять ее в самые потаенные уголки внутри себя.

С трепещущим сердцем я дотронулась до маленького каменного лепестка, висевшего на цепочке, закрыла глаза и представила прохладный лес и небо – голубое, как светлый циан, кресло-качалку на деревянной террасе, в котором папа читал каждый вечер.

Мое отчаявшееся сердце, как человек, прижалось к нему и обняло крепко-крепко, чуть ли не раздавив, едва не разорвавшись само, свернулось возле него, как зверек, и осталось с ним.

И, мысленно глядя на родное лицо, я молилась о том, чтобы когда-нибудь увидеть его снова, чтобы показать ему пустую оболочку, которой я была без него. Я обняла бы его, наполняясь его нежностью. Я сказала бы: «Будь со мной, я не справлюсь одна». И мы сидели бы так долго, что потеряли бы счет времени.