Он лишь мельком взглянул на то, что еще минуту назад было живой красивой и такой любимой Катей Мацур, и опрометью ринулся назад, к ее дому.

Шоринов еще не ушел. Николай ворвался в квартиру, втолкнул его в комнату и резким ударом швырнул на диван.

— Катя… — задыхаясь, произнес он. — Она погибла… Сволочь, это же из-за тебя. Из-за тебя она ушла из дома.

— Как погибла? — в ужасе переспросил Шоринов. — Почему?

— Авария. Кто-то вылетел на красный свет. Ты во всем виноват, ты, ты!

Первый же нанесенный им удар полностью лишил Михаила Владимировича способности сопротивляться. Саприн бил его исступленно, ожесточенно, не видя ничего вокруг, кроме ненавистного лица. Он словно раздвоился.

Одна его часть смотрела со стороны и говорила: «Ты не мужчина, Саприн. Ты не дерешься с противником, ты просто его избиваешь, пользуясь тем, что ты моложе и сильнее». Другая же часть, ослепшая и оглохшая от горя и ненависти, молотила рыхлое слабое тело, изливая с каждым ударом всю накопившуюся боль и отвращение. К Шоринову. К самому себе. К своей жизни.

Наконец он сумел взять себя в руки и остановиться. Долго смотрел на валяющегося на полу Дусика, сплевывающего кровь из разбитого рта, молча повернулся и ушел.

Николай уехал к себе домой, долго стоял под душем, оттирая мочалкой руки, потом лег на диван и отвернулся к стене. Он не знал, сколько времени пролежал без движения. И не знал, что сотрудники милиции, наблюдающие за его передвижениями, уже получили сигнал о том, что в квартире трагически погибшей Екатерины Мацур находится избитый до полусмерти Михаил Владимирович Шоринов. Им не понадобилось много времени, чтобы сопоставить факты и сообразить, кто его избил.

Саприна задержали около полуночи. Просто пришли к нему домой и позвонили в дверь. Он и не думал сопротивляться. После проведенной на ногах ночи, после гибели Кати и расправы с Дусиком у него уже ни на что не было сил. Он ведь не был суперменом, он был самым обыкновенным человеком, может быть, чуть более ловким и опытным, чуть более сильным и выносливым, но все равно самым обыкновенным. Он так же, как и все, мог испытывать страх, боль, горе, он точно так же уставал и точно так же отчаивался. И после всего, что он пережил за последний день, у него уже не было ни сил, ни желания от кого-то убегать. Он даже не дослушал до конца то, что ему говорили вошедшие в квартиру работники милиции, которые заломили ему руки за спину, едва он открыл им дверь.

— Вы задерживаетесь в порядке статьи 122 уголовно-процессуального кодекса…

— Поехали, — перебил он милиционера. — Сам все знаю.

Его привезли на Петровку.