Бессознательное живет в вечности, и для него сто лет – ничтожно малый срок. Поэтому сегодня системы убеждений передаются из поколения в поколение без поправок на стремительно меняющиеся реалии нового времени. В результате современный человек, которому не грозит ни крепостничество, ни раскулачивание, ни голод, в распоряжении у которого все блага урбанизации, науки и техники, неосознанно живет по законам, передавшимся ему со времен царя Гороха и актуальных в лучшем случае для советского времени, а в худшем – для аграрного общества монархической России.

В сериале «Ликвидация» о послевоенной Одессе есть эпизод, где один герой обвиняет другого: «У тебя в подвале два румына, ты им до сих пор не сказал, что война закончилась». Эту фразу я часто вспоминаю, работая с убеждениями своих клиентов, которые могут, например, годами жить в фоновом страхе «нельзя высовываться», потому что иначе раскулачат, сошлют, расстреляют; или бесконтрольно переедать и набирать вес, потому что в бессознательном у них – по-прежнему война и голод.

В каждой системе убеждений о взрослой жизни, передающейся из поколения в поколение, как аксиома прописано, что взрослая жизнь тяжела, опасна, полна страданий и лишений. Эти убеждения тянутся с тех времен, когда они были объективной реальностью. Но времена изменились, и сегодня нам уже не нужно топить снег, чтобы помыть младенца, мы не пашем землю плугом и не умираем в среднем в 38 лет. Но благодаря устаревшей системе убеждений продолжаем жить ровно с той же смертельной усталостью, с какой жили наши предки 200–300 лет назад. И, напуганные взрослой жизнью, не хотим взрослеть.

Если бы мы психологически взрослели, то каждое новое поколение подвергало бы доставшиеся от старших поколений убеждения переосмыслению, как инвентаризируют наследство, отделяя ценности от рухляди. Но без ритуалов инициации на взрослость и культуры взросления мы принимаем наследство не глядя и храним столовое серебро вперемешку с чугунными утюгами и макулатурой.

Полагаю, всем вам доводилось видеть подобные кладбища вещей «на черный день» в квартирах, на балконах или на дачах у представителей военного и послевоенного поколений, которых жизнь в условиях дефицита научила ничего не выбрасывать. Однажды мне довелось побывать в гостях у пожилого московского искусствоведа, страдавшего синдромом Плюшкина: все, что попадало в его дом, оставалось там навечно. Его жилище представляло собой узкую тропинку от двери до стола и от стола до кровати, в то время как остальное пространство до высоты человеческого роста состояло из спрессованных вещей.