Он, как и обещал, спокойно объясняет ему, что мне тяжело дался ритуал и что моему телу необходимо восстановиться. А ещё он говорит, что мама хочет побыть со мной.

"Ей сейчас важнее быть рядом с дочерью, чем тебе с парой..." 

Я направляю внимание на маму, лежащую рядом, и вдруг ощущаю вибрации похожие на чувство вины и сожаление, исходящие от нее. А ещё маме больно. Очень. 

Когда я ждала правды от родителей, больше всего боялась боли от их отвержения, но чувствовать мамину боль, оказывается, тяжелее. Мне вовсе не хочется, чтобы она страдала и корила себя. 

Я осторожно переворачиваюсь набок, пока мы с мамой не оказываемся лицом к лицу. В её зелёных глаза застыли слезы. Протягиваю руку и медленно провожу по влажной дорожки, протянувшейся от уголка глаза до виска. 

— Мам, ты самая лучшая мама на свете. Другой мне на надо. Кроме тебя вообще никого. 

— Правда? — всхлипывает она. 

— И все равно, что мы не родные по крови. Роднее тебя у меня никого нет. Я тебя люблю. 

— И я люблю тебя, дочка. 

Она упирается лбом мне в лоб. Мы долго лежим неподвижно, просто глядя друг другу в глаза, пока мои веки наконец не слипаются, и я не проваливаюсь в глубокий сон. 

Просыпаться не хочется. Вот совсем-совсем не хочется. Мне так тепло, уютно и спокойно, что пробуждение ощущается организмом как нечто вредоносное. Единственное, что заставляет меня все же открыть глаза — сильное першение в горле. Чувство такое, будто я хочу пить, но... не воду.

Резко подрываюсь на постели и сжимаю горло пальцами.

Суетливо оглядываюсь — я по-прежнему в спальне, мамы или папы рядом нет, за окнами светло, а значит время близится к обеду. 

Ощущение першения в горле усиливается с каждой секундой, вызывая внутри серьёзную панику. Я никак не могу понять, что происходит, и что это за странное чувство охватило моё тело. 

Спрыгнув с постели, бегу в ванную комнату, включаю холодную воду и пью. Кажется, выпиваю по меньшей мере литр жидкости, но першение не стихает, только хуже становится. 

Поднимаю голову и смотрю на себя в зеркало. 

Кожа бледная, на шее кроваво-красный след от укуса отца, вокруг которого сформировался фиолетовый синяк. Глаза у меня посинели окончательно — как и должно было случится, после пробуждения вампира. 

Черт! Вампир! Я же теперь вампир! 

Слегка приоткрыв рот, внимательно изучаю свои "новые" зубы. Клыки стали чуть длиннее, десна над ними припухли и пульсируют. 

Может быть, першение в горле — это жажда крови? Поэтому вода не утоляет её? 

Тогда мне, видимо, нужна кровь. 

Перед глазами тут же встаёт образ Марко. Во рту обильно собирается слюна, а першение усиливается, становясь почти невыносимым. 

— Ками, дочка, ты проснулась? — раздаётся мамин тревожный голос из комнаты. 

Я быстро перекрываю воду и выхожу к ней. 

— Мам... Доброе утро...