Вот она – мама. Как в кино показывают. Протяни только руку. Можно даже дотронуться. И тут же получить строгий, жалящий взгляд. Чтобы отдёрнуть руку, как после ожога о накалённую сковородку.

Большую часть моей жизни наивная, слепая, преданная любовь перекрывала ненависть, что росла с каждым годом, увеличиваясь и накрывая меня с головой. Горькая и отравляющая.

Отец Лиды порой привозил жену с дочкой. Никогда не выходил из машины. Будто чурался меня. Нет девчонки – нет измен? Так я думала.

Зажмурилась, пытаясь выплыть из воспоминаний. Возвращаясь обратно в суровую реальность.

– Отца? – переспрашиваю сипло, ощущая резь в горле.

Слово новое. Незнакомое. Смешное какое-то. Поэтому на моём лице возникает улыбка. Кривая, болезненная.

Не оттого, что я переживала шок, узнав о существовании человека, с помощью которого яйцеклетка была оплодотворена сперматозоидом с Х-хромосомой. О том, что он должен существовать, мне поведали ещё уроки биологии в школе.

Вот уж не думала, что он когда-нибудь захочет появиться в моей жизни. Ибо мама Инга говорила, что ему отлично известно о том, что у его рода есть продолжение в моём лице. Только, как и ей, ненужное.

Отец отказался от меня, так же как и она.

Склоняю голову, внимательнее разглядывая мужчину. Он богат. Это очевидно, учитывая то, как он одет. Я не очень разбиралась в брендах, да и не было на нём известных логотипов. Но он буквально источал запах денег. Больших денег.

От него разило богатством.

И выходит, мой так называемый папаша тоже небеден?

Тогда почему я прожила пятнадцать лет в тюрьме под названием детский дом?

Коленки дрожат, и, чтобы скрыть страх, я присаживаюсь на подлокотник кресла, ощущая себя очень дерзкой. Потому что никогда не имела привычки перечить тем, кто старше. Поздно спохватившись, что на мне нет трусов, неловко свела бёдра.

Движение не укрылось от дяди Питона.

– У меня нет отца. А значит, и других родственников. Следовательно, я с вами никуда не поеду.

Дорогие читательницы, спасибо за поддержку!)

Смотрит на меня безразлично. Будто я зря сотрясаю воздух и мои слова ровным счётом ничего не значат.

– Я даю тебе два дня на сборы, – подтверждает мои предположения, даже не пробуя спорить.

А дальше на ум не пришло ни одной веской причины, с помощью которой могла бы оправдать, что меня бросили.

Злость вырывается из меня вместе с дыханием. Судорожно сжимаю и разжимаю дрожащие пальцы. Ощущая жгучую потребность ударить этого человека. Незнакомого, чужого, который вдруг решил, что вправе распоряжаться моей жизнью!

Нельзя вот так появляться из ниоткуда после пятнадцати лет забвения и ожидать послушания.

Обычно я веду себя тихо. Не люблю привлекать внимания. Потому что это всегда оборачивалось для меня проблемами. Но, похоже, уже поздно.